ними, попивая отобранный у Малька кефир, и держал руку на Верином бедре. Теперь вокруг десятиклассников гулял промозглый сквозняк, отдающий запахом гречневой каши и влажных тряпок. Небо затянуло серыми тучами, погрузив столовую в полумрак, а Верины ноги противно ныли, словно соскучившись по ласковому прикосновению.
– Слышьте, мы так и будем молчать об этом? – неожиданно спросил Максим, вымазывая хлебом пустую тарелку. – Нас же мочит кто-то. Истребляет. Сегодня вон Рустик… Чё делать-то?
– А мы что-то можем сделать? – спросила Вера, вновь вспоминая про зеленоватый талисман. Ложка звякнула о тарелку.
– Давайте не за обедом. Макс, не порть аппетит, – попросил Витя, грызущий разваренную сосиску.
– Ладно, – пожал плечами Максим.
Бегают по столовой со старыми чайниками в руках повара, расставляют желтоватую посуду, разливают кипящий суп. И только их маленький стол напоминает выживший в кораблекрушении плот.
Веру порой винили в том, что она слишком тихая, депрессивная и печальная, что к миру надо относиться проще, лучше думать о других и меньше пережевывать все внутри. Она обычно криво усмехалась и говорила что-нибудь о том, как сложно понять творческого человека обыкновенным простолюдинам. Сейчас Вере впервые показалось, что, быть может, они всегда были правы.
Пиликали телефоны, скользили по экранам фотографии, чьи-то сообщения текли рекой. Десятиклассники, не сговариваясь, полезли в интернет. За столом повисла несвежая тишина.
Опять тишина. Словно зараза, пропитавшая их класс насквозь.
Когда из столовой потянулись последние десятиклассники, мимо их стола прошел Малёк, замер на полпути, будто споткнувшись, и резко положил что-то у Вериного локтя. Она отшатнулась, будто ждала удара, еще не успев даже ничего сообразить. Дернулась разбитая губа, словно предчувствовала что-то, словно предупреждала…
Малёк глянул на Веру с непониманием. На столе скромно покоилась песочная корзиночка с вареной сгущенкой, замотанная в целлофан.
– Это что? – спросила Вера, прижимая руку к бледной щеке.
– Так… Просто, – пробормотал Малёк, глядя в сторону, вздрагивающий от желания сбежать прочь от этой неловкой тишины. – Чтобы ты не расстраивалась…
– Ты думаешь, мне легче станет от пирожного? От сгущенки твоей долбаной?.. Когда Рустама кусками по улице разбросало? – не выдержала Вера, и глаза ее потемнели. – Чего вы все лезете ко мне?! Я и без вас спокойно справлюсь. Иди отсюда, пошел!
И Малёк побежал, а Вера схватила пирожное и запустила им в сгорбленную спину. Пирожное ударилось о зеленый свитер и упало на влажный пол, сильно пахнущий чем-то химическим, нездоровым, как в больнице. Малёк замер, глянул на кусок вареной сгущенки и, не вымолвив ни звука, вышел из столовой.
Вера заплакала, тихонько, едва слышно, спрятав бледное лицо в ладонях. Ей стало жалко и себя, одинокую, и несуразного избитого Малька, и даже это маленькое пирожное, которое теперь валялось на полу…
– Вер… Ну чё ты? – За плечами возник Максим, развернул ее к себе и крепко обнял, обхватив сильными горячими руками. В последний миг Вера успела разглядеть его лицо – впервые вот так, беззастенчиво и вблизи. Мощный подбородок, широкий нос и по-детски наивные светлые глаза.
У него были обветренные жесткие губы, подбородок заколол щетиной, когда Максим неуверенно ее поцеловал. Вера застыла на миг, удивленная, а потом торопливо ответила на поцелуй, мечтая хоть немного погреть озябшую душу о чье-то тепло.
Мысли о Рустаме сами собой лезли в голову, но Вере не хотелось стыдиться, и она гладила щеки, волосы Максима, только бы понять, что это не он, не он… Не он.
Она не заметила, как Максим осторожно опустил ее на лавку, навалившись сверху, покрывая поцелуями ее тонкую шею, рукой лаская распущенные волосы.
Вере казалось, что с каждым новым выдохом она исторгает из себя застывшую боль.
– Эй! – раздался вопль, и Максим резко сел, приглаживая короткие волосы, вытирая рукой распухшие губы. Вера лежала на лавочке, разглядывая темный низкий потолок, так напоминающий хмурое небо.
– Чего? – крикнул Максим, глянув на побелевшую от злости повариху.
– Вы чего тут устроили?! Совсем ополоумели, извращенцы? Ну-ка собирайте свои манатки и валите на уроки, вам тут не бордель. Галь, ты глянь на них! Сейчас малышня пойдет, а они устроили… Совсем стыда не осталось, тьфу, что вырастет с вас?
Сдавленно засмеявшись, они подхватили сумки и выбежали из столовой, крепко держась за руки. У окна в коридоре стоял Славик, доедая унесенный хлеб. Вокруг его глаза расцветал лиловый синяк.
Домой Вера брела в одиночестве – у Максима нашлись какие-то срочные дела, и он умчался, едва набросив куртку на плечи. Девушка проводила его долгим взглядом, ощущая, как внутри разгорается знакомое тепло. Было только одно «но»: записка, которую Вера нашла у доски перед последним уроком.
Обычный лист, выдранный из клетчатой тетради. Кривые печатные буквы, от ненависти кое-где бумагу порвало черной ручкой. Маленькая записка, но злая. Очень злая.
«Я вас всех истреблю, твари. Ненавижу. Все умрете, один за другим. Вы даже не представляете, что вас ждет».
Сначала Вера хотела показать записку одноклассникам, но, услышав их довольный смех, побоялась. Какие они были этим утром – сонные, напуганные, слабые… Вера вспомнила и о суровом Милославе Викторовиче, подумав, что полицейскому эта записка может понадобиться, но…
Но потом, скомкав лист в руке, она подошла к мусорному ведру и выбросила записку в синий пакет. Кому есть дело до этих глупых угроз?..
В мусорке лежал еще один лист, уже без линованной клетки, но с обугленными съежившимися краями. Этот листок заинтересовал Веру гораздо больше: кто станет жечь бумагу, когда повсюду в школе установили дымоуловители, а Рында пообещала собственноручно убивать всех, кто закурит в туалете?.. Воровато оглядевшись, Вера присела и, брезгливо кривясь, достала обожженную бумагу, расправила ее в пальцах.
Чей-то рисунок, довольно красивый, но жуткий – черная фигура в заштрихованной накидке, из-под которой торчат то ли щупальца, то ли глянцевые шланги, то ли бог знает что еще такое… Вместо головы – толстые отростки, а вокруг мелкие капельки, черные, похожие на кровь. Сбоку виднелись остатки каких-то букв, но их сожрал огонь, а потому ничего прочесть было нельзя.
От рисунка неприятно запершило в горле, и Вера сунула лист обратно в мусорное ведро, мигом о нем позабыв.
Правильно. Просто забудь обо всем.
Забудь и не бойся.
– Вер, ты уроки сделала?
– Да.
– В школе все нормально?
– Пойдет…
– А у нас в комнате опять кто-то был! – чутко принюхавшись, наябедничала Софья и показала сестре толстый язык, похожий на ливерную колбасу. Вера, распустив влажные чистые волосы, сидела за столом-мастерской. Едва услышав писклявый донос, девушка тихо швырнула в сестру какой-то книжкой.
Софья отбила книгу в сторону и завопила:
– М-а-ам, Верка дерется!
– Ничего я не дерусь, – возразила Вера, заканчивая очередную куклу. Исколотые иглами пальцы ныли, нос щекотало запахом акриловой краски. – И никого тут не было, не ври.
– А почему мужиками пахнет?.. – Софья не сдавалась. Вере захотелось оторваться от куклы и зашить сестре рот фиолетовой ниткой, чтобы не болтала почем зря.
– Что тут у вас? – Мать заглянула в комнату, источая аромат терпких духов, мигом заглушивших запахи Максима. Одноклассник ушел несколько часов назад, но Верины простыни и подушки все еще хранили тепло его сильного тела.
Вера всмотрелась в мамино лицо – черные толстые ресницы, напоминающие паучьи лапки, влажно поблескивающие веки и кроваво-алый рот не оставляли никаких сомнений.
К отчиму собралась. Понятно.
– У Софьи разыгралось воображение, – объяснила Вера, не слушая возражений сестры, и вновь склонилась над пухлой куклой. – Ты надолго?
– На ночь, – сказала мама, отводя глаза. Она вроде и не стыдилась этой связи, желая быть счастливой и без бывшего мужа, но каждый раз, оставляя девчонок в пустой квартире, все равно как-то жалко горбила плечи. – Справитесь без меня?.. Присмотришь за Софьей?
– Присмотрю, конечно. Не впервой.
– Я и сама могу за собой присмотреть! – недовольно заявила сестренка. Мама, кивнув им, ушла в коридор. Гулко хлопнула дверь.
Они остались вдвоем. Снова. Вера прохладно относилась к младшей сестре – та, напоминающая обезьянку, постоянно таскала ее косметику и грозила рассказать матери о частых гостях, которые то и дело появлялись в пустой квартире. Вера не любила играть с Софьей, не читала ей сказки на ночь и вообще часто делала вид, что сестры попросту не существует.
Вот и сейчас, оставшись в комнате с сестренкой, Вера отвернулась и принялась за финальные штрихи. Она обожала шить кукол: набивала капрон слежавшимся синтепоном, формируя голову и тело, прикалывала длинные волосы-нити, шила одежду на ручной машинке и разукрашивала красками лица. Миниатюрные ботиночки из мягкой кожи, вязанные крючком шапочки и удивительной красоты лица – везде в их комнате стояли куклы, отовсюду таращились на сестер нарисованными глазами.
Самых красивых кукол мама забирала в бутик и продавала клиенткам, а потом отдавала часть денег Вере.
– Молодец, заработала. – И только в эти моменты материнский голос становился ласковым и нежным. Мама раньше возила из-за границы одежду в шелестящих клетчатых сумках, потом открыла отдел на городском рынке и постепенно доросла до своего магазинчика.
Вера хотела быть такой же независимой и сильной, как мама.
Вернувшаяся с танцев Софья занималась уроками, ворча и всхлипывая, сминая бумагу в тетрадях, но Вера изо всех сил делала вид, что ничего не слышит. Она могла встать и помочь сестре, но гораздо интереснее было возиться с куклами, которые становились на диво красивыми в ее умелых руках.
Допоздна сестры не засиживались. Они давно уже привыкли к маминым отлучкам и поэтому не ценили эти ночи вседозволенности, зная, что могут не спать хоть до рассвета, но потом в школе придется расплачиваться за это сонливостью и головной болью. Порой Вера, задобрив сестру шоколадками, уходила к кому-нибудь с ночевкой.