– Да, да… Я слушаю… Что с Верой?..
– Напали ночью, когда она спала в кровати. – Слышно было, как он затянулся сигаретой. – Вся исколота и изрезана, вокруг ножи, отвертки, спицы… И куча игрушек, кукол повсюду.
– Господи, да что же это… В своей кровати? Но как?! Неужели входную дверь оставили открытой?.. – спросила Чашечка, постукивая пальцами по полу. Голова горела огнем.
– Хуже всего, что она была в одной комнате с младшей сестрой, – нехотя сказал Милослав Викторович, и Чашечка поперхнулась воздухом. – Ночью Вера позвонила матери, та примчалась домой… Ну а ребенок на полу, в крови. Скорая уже у дверей – кто-то вызвал к тому времени. Дверь была заперта на ключ, запасные комплекты на месте, ничего до этого не теряли. Мистика какая-то… Кто-то упорно вырезает твой класс, Екатерина Витальевна, – резко перешел он на «ты», – и у нас нет ни единой чертовой улики, кто это был и, главное, как ему это удалось…
Чашечка молчала. Холод от пола перетекал в ее тело.
– И что делать?..
– Искать, – ответил полицейский. – Я попробую к твоим зайти после обеда. Поспрашивай, вдруг укажут на кого-то. Вся причина в этом чертовом классе. Отсюда и будем рыть.
Чашечка сбросила его звонок и уставилась в пустоту. Маленькая женщина, сидящая на полу в тесной прихожей, доведенная до отчаяния, до дикого суматошного страха. Ей хотелось собрать всех десятиклассников, и закрыть их в этой маленькой квартире, и следить за ними день и ночь, чтобы никто больше, никто из них не пострадал… В квартире сверху топали соседи, с ревом низвергалась вода по канализационным трубам. Темный сумрак на востоке налился едва заметным проблеском.
Утро. Пора ставить чайник, собирать вещи и делать вид, что все нормально, все как обычно, просто кто-то выкашивает ее детей, убивает их и…
Задохнувшись, Чашечка коротко перекрестилась. Надо вставать.
У школы было пустынно, и даже извечные Чашечкины волнения по поводу документов и графика дежурств сейчас невозможно было воскресить в памяти. Она вспоминала, как стояла вчера после шестого урока у окна и смотрела на разбредающийся по сторонам десятый класс: убегает невезучий Малёк, за ним едва плетется полный Славик, быстро юркает прочь невзрачная Мишка. Вот идет Витя – руки в карманах, из ушей наверняка торчат неизменные наушники; порой учительнице казалось, что если выдернуть эти провода, то он попросту погибнет, словно вместе с музыкой в него по проводам подавалась и жизнь. Длинный Паша исчезает за углом, обычный паренек, ничем не выделяющийся среди толпы этих удивительных, совершенно разных детей.
Вот Аглая, замерев у края дороги, падает в сугроб и машет руками, делая снежного ангела, ловит пурпурными губами редкие снежинки. Иногда Чашечка даже завидовала тому, с какой простотой и легкостью Аглая относится к царящему вокруг кошмару.
Вот уходит Вера.
Она бредет в легкой куртке, а ветер играет с ее распущенными светлыми волосами, парящими, словно крылья. У ступенек Вера долго стоит с Максимом, держа его за руки, но уходит все равно одна.
Чашечка мнется, поглядывая на Аглаю, вокруг которой бегает малышня, и возвращается к бумажной работе.
Чашечка ведь знала. Знала, что смотрит на кого-то из них в последний раз, – за эти страшные дни Екатерина Витальевна примирилась с мыслью о смерти. Наверное, просто устала бояться и теперь смиренно стояла и глядела на их спины, мысленно крестя каждого из ребят.
Она сообщила родителям, поставила в известность школьную администрацию и городское управление, подняла на ноги полицию. Она делала все, чтобы помочь своим детям. Только вот они продолжали умирать… Милослав Викторович говорил, что грозятся прислать целую комиссию из области, и вот тогда всем: и школе, и полиции, и администрации – станет очень и очень плохо.
Вера, в своей же кровати… Куда уж хуже?
Все казалось Чашечке каким-то тусклым и смазанным, но она упрямо шла к школе, а затем по бесконечным серым лестницам, исторгая из себя «здравствуйте» и «доброе утро». В кабинете царил мертвенный холод, и Чашечка поежилась, натягивая на белые ладони рукава толстой водолазки.
Сегодня будут хоронить Лешу. Она тоже поедет на кладбище.
В дверь легонько постучали, и Чашечка тряхнула головой, цепляя на лицо безжизненную улыбку. В дверях показалась хмурая Мишка, и одного взгляда на учительницу ей хватило, чтобы все понять:
– Кто?
– Вера… – одними губами ответила Чашечка.
Дверь захлопнулась изо всей силы.
– Но она живая! – крикнула учительница в лицо этой бесстрастной закрытой двери.
Горько выдохнув, Чашечка села на старый стул, распахнула ящик и достала темный бутылек валерьянки. День будет долгий и тяжелый…
Уроки бежали своим чередом: русский язык у седьмого класса, затем литература, сбегать на завтрак, заглянуть к завучу, взять папки с рабочими программами и индивидуальными образовательными маршрутами. Затем подписать у директора заявления, забежать по поводу программ внеурочной деятельности, обсудить вопросы по документам умерших ребят и будут ли в школе собирать на похороны, потом грядущее собрание и еще тысяча дел… Администрация старалась не дергать Чашечку по поводу бумажной волокиты, но она сама с головой ныряла в эту безнадежную рутину, словно пыталась сбежать от реальности.
Лучшее средство от любой печали – работа. В голове тысяча дел, и горьким мыслям там попросту не остается места.
Вскоре в ее кабинет потянулись жалкие остатки десятого класса, и вправду выглядящие полупрозрачными тенями. Вместе с ними пришла психолог, округляя глаза и бормоча что-то одними губами, но Чашечка ее не поняла.
– Думаю, сегодня вам нет никакого дела до русского языка, – начала учительница, когда прозвенел звонок и их блеклые лица уставились на нее. Славик смотрел исподлобья, и его подбитый правый глаз не добавлял спокойствия учительнице – она уже знала, кто и за что это сделал. Вчера Чашечка целую перемену потратила, втолковывая Максиму до боли простую мысль: не только кулаками можно решать свои проблемы. Максим смотрел на нее как на умалишенную и часто-часто моргал белесыми ресницами.
– Почему они умирают? – тихонько спросил Малёк, синяки на лице у которого уже начали желтеть.
– Я не знаю почему, – честно ответила Чашечка и села за стол, желая смотреть им прямо в глаза. – Полиция ищет, но… Но мы должны держаться и не паниковать.
– А когда уже можно будет паниковать?! – истерично спросил Славик. Его подбородок студенисто дрожал, и Чашечка поймала себя на мысли, что Славик ей отвратителен. Губы дернулись, но голос остался поразительно спокойным.
– Никогда. Никогда нельзя паниковать, или мы станем слабее, чем тот, который…
– А когда нас начнут резать и пилить, расчленять на куски? Тоже нельзя паниковать?! – тоненько, словно поросенок, завизжал Славик, и Чашечке пришлось повысить голос.
– Не кричи! Спокойно. Вдохнули. Выдохнули. Всем страшно, но мы можем справиться с этим страхом. Нам нужно быть вместе, рядом, действовать сообща, и тогда никто больше не умрет.
Десятиклассники переглядывались так, будто перед ними стояла не родная Чашечка, а незнакомый человек. Они были слишком разными: никогда не общались после школы и никогда не поддерживали друг друга, даже в большой беде. Они попросту не знали, что значит быть едиными.
Верины подружки, рано узнавшие о случившемся, держались вместе. Вера должна была как минимум сутки провести в реанимации, о ней ничего не было известно. Только вот на перемене Чашечка слышала, как подружки сдавленно хихикали, обсуждая сериал, и ей стало не по себе от мысли, как быстро они отошли от трагических новостей. Максим сидел в конце класса, с безразличием разглядывая сломанную линейку, и Екатерина Витальевна то и дело поглядывала на него с беспокойством.
– Надо что-то делать, – подал голос Витя, и Чашечка с удивлением заметила, как он повзрослел за эти дни. Заострившееся лицо, грубые черты, а вместо веселых мальчишечьих глаз теперь тлели лишь горячие угольки страха.
Они все боялись. Все до единого.
– И что? Патрули будем ставить? Дружно спать в классе? – спросил Славик.
– Заткнись, жирный! – рявкнул Максим, откладывая линейку в сторону. – Серьезно, чё происходит? Кто нас валит? Верка теперь в больнице. Что она плохого сделала? Кому мешала? Ладно Леха, ладно Рустам… Но Верка?!
– По мужикам меньше надо прыгать, – буркнул себе под нос Славик, и Чашечка, не сдержавшись, вздрогнула:
– Слава! Господи, что ты говоришь?..
Набычившись, Славик отвернулся, скрещивая на груди толстые руки. Максим мигом вызверился – он не расслышал слов одноклассника, но все прекрасно понял по Чашечкиной реакции.
– Чё сказал этот ублюдок?.. Он про Верку, да?!
– Хватит разыгрывать из себя рыцаря! – опасливо брякнул длинный Паша. На глаза ему постоянно падала сальная челка, и он смахивал ее небрежным движением руки.
Максим вскочил со стула, сжимая кулаки, на лбу его выступила испарина. Чашечка следом за ним сорвалась с места и взмолилась:
– Максим! Давайте хотя бы мы сами не будем друг к другу так относиться… Пожалуйста, я очень тебя прошу.
Максим стоял, вцепившись в столешницу, потемневший от бессильной злобы, и на секунду Чашечка увидела, как из него выглянул крошечный мальчишка – щекастый Максимка, который пришел в пятый класс, держась за бабушкину руку, тихий и хмурый, не по годам серьезный. Но первая стеснительность быстро прошла, и Максим предстал перед ними во всей красе: шумный и веселый, пускай несообразительный, зато добродушный и неунывающий.
И вот сейчас он стоял, широкоплечий и пылающий злостью, но что-то в его глазах неуловимо напоминало того мальчишку, и даже нижняя губа точно так же обиженно подрагивала.
– Пожалуйста, Максим, – еще раз попросила Чашечка, протягивая к нему ладони. – Мы должны вместе быть. А вы готовы поубивать друг друга без чьей-либо помощи…
Максим с грохотом рухнул на низкий стул и отвернулся. Щеки его покрылись рваными пятнами. Екатерина Витальевна судорожно выдохнула, пряча взмокшие ладони: