Молчали, глядя на бесчувственное тело.
А потом ушли, крепко заперев за собой дверь.
Когда Малёк, дернувшись, пришел в себя, в коридоре все еще слышался далекий гул перемены. Лужа, натекшая с волос, пахла мерзостью и болью. Малёк прижал пальцы к губам, останавливая кровь, и закашлялся то ли от нехватки воздуха, то ли от сырого отчаяния.
В туалет сунулся какой-то мальчишка. Охнув, он застыл на пороге, а потом бросился бежать.
Малёк осторожно поднялся, придерживаясь за стену, прислонился к ледяному кафелю ноющей спиной. Больно. И стыдно. Все внутри зыбко дрожало. Хотелось заплакать.
Серый свет. Взревел звонок, послышался топот. Малёк набрал полные ладони чистой воды из-под крана и умыл разбитое лицо.
Он больше не пойдет на уроки. Он не выдержит их взглядов – их липких и тяжелых взглядов, их подозрений. Он останется здесь, будет жить среди покосившихся унитазов и…
А бабушка?
Распахнулась дверь, и из-за нее показалось лицо Рынды. Глаза ее, густо подведенные черным карандашом, превратились в узкие щели.
– Та-а-ак, – протянула она, и мальчишка, стоящий за ее спиной, торопливо убежал. – Десятый класс. Прекрасно.
Малёк вскинул бледное лицо в кровавых разводах. Багрянец, смешивающийся с водой, становился безжизненным и тусклым.
– Что, опять?.. – спросила Рында и, не дожидаясь ответа, бросила ему в лицо: – Хватит. Я вызываю полицию.
Ушла, громко стуча каблуками.
Только этого ему не хватало. Сейчас всех сгребут в кучу и повезут в отделение, потом туда приедут испуганные родители, а виновники всего этого завтра убьют Малька у школы.
Точно убьют.
Ему стоило, наверное, побежать за Рындой, умолять ее, чтобы она не вызывала Милослава, потому что им и так проблем хватает и ему, Мальку, этих проблем хватает с головой, но… Но он молчал, подставив ладони под струю ледяной воды.
Он всего лишь боксерская груша, и никто даже не задумывается о том, что он человек. У него тоже есть чувства.
И ему тоже больно.
Вот здесь болит, прямо под ребрами, ноет.
Из последней кабинки раздался всхлип, горький и протяжный, медленный. Савелий, закрутив ржавый кран, замер и прислушался.
Тихо. Топот чьих-то шагов в коридоре, и снова непроницаемая тишина.
Еще один дрожащий всхлип. Точно, кто-то плачет там, за дверью кабинки…
У Малька подогнулись ноги, и он крепко ухватился за раковину, желая сбежать отсюда, не обратив внимания на промоченный воротник, на разбитые губы, на эти судорожные глухие всхлипы… Но кто-то плакал, затаившись. Наверное, он даже слышал, как избивали безропотного Савелия.
Не сдержавшись, Малёк шагнул вперед, все еще держась за стены; голова кружилась, тело ломило, а руки и ноги ныли от беспорядочных ударов. Шаг, еще один. Громкий всхлип.
– Эй, – тихонько позвал Малёк. – Кто там?..
Тишина. Приблизившись к кабинке, он осторожно толкнул дверцу, решившись сбежать, если кабинка окажется закрытой, но нет. И только сейчас, стоя перед распахивающейся дверью, Малёк вдруг понял одну очень простую вещь, которая холодом продрала его ноющий позвоночник.
Его макали головой в зловонную воду именно в этой кабинке.
Как там может кто-то плакать?!
Дверь распахнулась. Внутри между тесными бело-зелеными стенками кольцами свернулось что-то, напоминающее черную матовую змею.
Только больше. Во много, много раз больше…
На спине ее громоздились плавники, колючие ребристые паруса с нанизанными на острые шипы кровавыми горошинами. Тело, напоминающее мускулистый мешок, истекало зловонной чернотой, которая чудилась разлитой нефтью, всасывающей в себя все, что только попадалось на пути: пластмассовая корзина в углу, держатель для туалетной бумаги, потеки крови с водой…
Пискнув от ужаса, Малёк замер, прижавшись лопатками к серому кафелю. Дыхание оборвалось, и, как бы Савелий ни пытался вдохнуть, открывая и закрывая рот, все было бесполезно.
Огромное существо, хвост которого покоился в желтоватом от старости унитазе, дернулось, и на пол выплеснулась вода. Зашипев, змея распахнула рот с острыми лезвиями зубов, выпустила наружу раздвоенный язык и…
Вот только это был не язык. Малёк судорожно шагнул в сторону, еле-еле, боясь даже отвести взгляд от этого огромного чудовища.
Пальцы. Человеческие гнилые пальцы с отслаивающимися когтями, они тянулись к Мальку прямо из пасти черной матовой змеи, вздрагивая от голода. Остекленев, Малёк заметил, как к нему приближается тяжелая голова, и когда ледяная кожа коснулась его шеи, он только зажмурился, совершенно обессилевший.
Вокруг него в воздухе висел заунывный плач.
Змея оплетала кольцами, скользила, шипела и врезалась в кожу, стискивая так, что все внутри сводило тупой болью. Человеческие пальцы чертили длинные кровавые полосы на его лице и руках, распарывали зеленый свитер, но Малёк лишь тонко вздрагивал, неподвижный от лихорадочного ужаса.
С ног до головы покрытый черными мясистыми кольцами, прожигающими насквозь, Малёк понимал, что не может дышать. Жизнь выходила из него по каплям, растягивая все это в бесконечную пытку…
Тиски становились все крепче и крепче, перед глазами замельтешили черные мушки, а зажатые руки налились свинцовой нестерпимой болью, и Малёк жалобно вскрикнул, понимая, что спасение не придет.
Пальцы продырявливали его кожу насквозь.
Глаза Малька закатились. Он услышал скрип инвалидной коляски, заметил вспыхнувший павлиний хвост за окном и замолк.
Дверь в туалет распахнулась.
…Славик зевнул так, что щелкнула челюсть, бросил взгляд на часы – половины урока как не бывало. Учительница, заменяющая Чашечку, торопливо бубнила что-то у доски, но класс ее не слушал.
В дверь постучали с такой силой, что испуганно дрогнули стены.
В класс ворвалась багровая Рында с дергающимся правым глазом, за ее спиной маячил хмурый Милослав, от которого нестерпимо воняло дешевым табаком.
– У меня только один вопрос: кто избил Савелия в туалете?! – прорычала директриса, готовая убивать десятиклассников собственными руками.
Все смотрели в немом молчании.
– Мы, – негромко признался Витя, стиснув кулаки. – Это мы сделали. За друзей. Это он, падаль, убивал…
– Это не он… – прошептала Мишка и вскочила со стула. Щеки ее задрожали. – Это не он, боже! Что вы…
И, никого не слушая, Мишка бросилась бежать. В проеме она быстро оттолкнула Рынду, обошла Милослава и бросилась вниз по лестнице, чувствуя, как сердце готово вот-вот выпрыгнуть из горла.
Рында, опешившая от такого поведения, замерла на мгновение, а потом крикнула девушке в спину:
– Я уже отправила к нему медсестру! А вам, десятиклассники, я очень и очень не завидую…
В тишине послышался чей-то судорожный вдох. Рында кровожадно оскалилась. В дверях бледной тенью возникла Аглая, румяная с мороза, она улыбалась бесконечно счастливой улыбкой.
– Простите, – произнесла она ярко-фиолетовыми губами, не обращая внимания ни на Рынду, ни на Милослава Викторовича. – Я к зубному ходила, можно войти в класс?..
Витины кулаки безжизненно разжались. Он смотрел на Аглаю пустыми глазами и молчал, не зная, что сказать.
В туалете все было перемазано кровью. Мишка ворвалась в тесную комнату, не чувствуя ног, и застыла в проеме, увидев багровые и розовые потеки на кафеле. Малёк лежал на полу, посеревший и бесчувственный, с ввалившимися глазами и заостренным носом, будто мертвый. Над ним таял седой дымок.
Мишка не знала, что змея растворилась в тот же миг, как она сорвалась с места и бросилась бежать.
– Малёк! – вскрикнула Мишка и подлетела к нему, с разбегу падая на колени, и ее штаны мигом напитались кровавой водой. Устроив безвольно болтающуюся голову Малька на ногах, Мишка принялась гладить его щеки, стирая кровь и влагу, не зная, что делать и как его спасать.
– Помогите! – заорала она во всю мочь. – Помогите, пожалуйста!!! Он же умрет, он…
В дверях появилась медсестра. Быстро оглядевшись, она выдернула Малька из дрожащих рук Мишки и, устроив бледное тело на полу, сразу начала делать искусственное дыхание, прижимаясь к синюшным разбитым губам.
Мишка держала Савелия за руку.
– Держись, пожалуйста, держись, только не умирай… – шептала она, цепляясь за остывающую ладонь.
И, когда Малёк дернулся, распахнув глаза и втягивая воздух, Мишка расплакалась, горько и безнадежно, чувствуя, как страх наконец-то покидает ее слабое тело.
Глава 8Она тебя сожрет
Хмурое небо тоже решило надеть траур по умершим десятиклассникам: серая пелена висела прямо над домами, касаясь крыш, и шершавым языком слизывала с лиц прохожих редкие улыбки. Мишка, замотанная в блеклый пуховик, прятала лицо от колючего ветра.
Оглядываясь по сторонам, она мечтала заметить цепочку звонкой капели, или грачиный профиль, или проплешину голого асфальта, хоть что-нибудь от весны, ранней и неуютной, но все-таки весны. Только вот везде громоздились лишь присыпанные чернотой сугробы, небрежно сдвинутые к краям дорог, отчего тропинка, по которой вышагивала Мишка, петляла, будто между крепостными стенами.
В школу Мишка не пошла. От одной мысли об окровавленном мужском туалете все внутри мутнело и дрожало, подступая к горлу белой пеной, и Мишка держала все в себе, не желая исторгать боль вместе с горькой желчью. Десятиклассники все еще собирались в одной комнате по ночам, держались друг за друга, но все осталось позади. И суматошные крики, и скорая у школьного крыльца, и немощный, едва дышащий Малёк, и даже Витя, который бежал следом за носилками и бормотал:
– Прости меня, прости меня, прости…
Мишка шла по улице.
Она хотела отыскать его.
Бродя по улицам, она все чаще задирала голову к небу – такое дикое первобытное чувство: почему она не делала этого раньше?.. Ей привычней было уткнуться взглядом в пол или в стены, рассматривать низкие вывески и угрюмые человеческие лица, но вот же оно, небо. Нахохленные свиристели на гибких ветках дикой яблони, голые деревья и застывшее на морозе постиранное белье… Крыши домов. Окна, где теплится жизнь.