В них нерешительность плескалась на пару с обжигающей жалостью.
…Дом встретил влажным жаром. Стянув мокрый шарф и застывшую колом шапку, Славик бросил на пол ранец и выдохнул горечь из широкой груди. В дверях кухни мигом показалась румяная мама. Улыбаясь во все зубы, она хлопнула в ладоши, стряхивая с них муку.
– Привет, Славик, пирожки будешь? Как в школе дела?.. – спросила она с такой радостью, словно он не из школы вернулся, а прямиком из космической экспедиции, во время которой открыл парочку новых планет. Этот глупый вопрос переполнил чашу терпения, и Славик, скидывая с ног отяжелевшие ботинки, заорал, что было мочи:
– Я не Славик! Не Славик!.. Ты дала мне имя Вячеслав, значит, и называй так, а не как ребенка пятилетнего! Славик! Всю жизнь мне своим Славиком испортила… – Воздух иссяк, и последние слова ему пришлось прокричать почти шепотом. Не глядя, как вытянулось материнское лицо, Славик бросился в комнату и оглушительно хлопнул дверью, оставшись в блаженном одиночестве.
В горле першило от крика, а в глазах закипали слезы. Внутренности разъедало гневом, и Славик не мог бороться с этой злостью точно так, как и не мог перестать есть. Мама водила его по врачам, диетологам, те утверждали, что все в порядке, нужно просто соблюдать диету, а он ел и ел, словно ненасытная свинья, и ненавидел себя за это, как ненавидел и весь окружающий мир.
Славик прижался спиной к двери и сполз на пол, сжимая и разжимая кулаки. Славик. Маленький пухлый Славик.
Достали уже!
Он пнул портфель, который принес за собой по привычке. Портфель глухо застонал и, распахнув бледный зев, выплюнул разноцветный ворох тетрадей. Конечно! Это ведь Славик, который всегда хорошо учится, хоть и порой на тройки с четверками, который никогда не скандалит, идеальный мальчик дома и незаметный ребенок в школе.
Славик!
Неповоротливый, грузный Славик, у которого всегда отбирали бананы и пирожные, глумливо утверждая, что он и так толстый. Славик, который на физкультуре всегда прибегал последним и дышал так, словно хотел легкие выплюнуть на пыльный асфальт. Славик, который давал списывать домашнюю работу по математике, потому что у него всегда все готово. Не факт, что правильно, но готово.
Выхватив небольшой скетчбук, Славик рухнул на стул, и тот надсадно заскрипел, прогибаясь под его весом. Рассвирепев, Славик изо всех сил ударил кулаком по столешнице и вскрикнул так, словно его ранили. Всю свою боль, все одиночество и непонимание он вложил в этот крик, запрокинув голову, измученное и истощенное животное, покинутое всеми вокруг.
Мама на кухне вздрогнула и сморщилась лицом, сдерживая внутри желание броситься к нему, как к цыпленку, хлопая крыльями, спасти ребенка от всего на свете. Но она помнила отчаянные почерневшие глаза. Перекошенное лицо. И поэтому лишь ожесточеннее принялась месить тесто для его любимых пирожков.
Прокричавшись, Славик почувствовал себя сморщенным и иссушенным – все вышло, оставив после себя черную пустоту. Он крикнул внутрь себя и не услышал даже эха, даже отзвука чего-то светлого и важного, словно и оно стыдилось огромного тела, пухлых щек и поросячьих глаз. Схватившись за карандаш, Славик принялся рисовать. Обычно это быстро успокаивало расшатавшиеся нервы, но сейчас гулкий крик изнутри бился о тело, не находя ни выхода, ни отклика.
Рисовать он умел с детства. Штрихи ложились быстро и ровно, на светлом листе проступал чей-то оскаленный лик. Согнувшись в три погибели и тяжело дыша, Славик утирал капельки пота с покрасневшего лба и, высунув кончик языка, упрямо рисовал. Он и сам не знал что. Он позволял пустоте завладеть его мыслями и управлять чуть дрожащей бесформенной рукой.
В комнате слышно было, лишь как скрипит о бумагу грифель, как надсадно дышит сам Славик, как на кухне стучит молоточек для мяса. Молоточек.
Славик оторвался от рисунка и глянул на него так, будто впервые видел.
Его родная столешница, на которой синей ручкой были нацарапаны первые наброски: человек без головы, сжатая в кулак рука, ветвистое голое дерево. Рядом замер стаканчик для карандашей, угольный череп с пустыми глазницами. Валяются скрепки, учебник по географии в рыжеватой обложке, полупустая пачка чипсов, обертки от шоколада и кружка с разводами безвкусного чая… И рисунок.
Жуткий рисунок.
– Что ты такое?.. – Собственный голос показался Славику чужим и низким.
С черного наброска на него смотрело что-то неведомое – вроде бы человек, но нет, вовсе не человек… Длинные черные руки лентами струились вниз, обвивались вокруг ног. Сплюснутое лицо торчало сбоку, из него выступал огромный раздувшийся глаз, полный грязной ненависти, а ног у существа было столь много, что они мельтешили паучьими кривыми лапками, выгибаясь в разные стороны. Из тела высовывались темные, поеденные ржавчиной крючья.
Рисунок ухмылялся. Мелкий вымазанный рот улыбался, и от этой улыбки внутри у Славика затеплилось вдруг что-то странное. Надежда?.. Он вглядывался в существо, он парой росчерков подрисовал на крючьях темные капли крови, он окружил раздувшийся глаз ресницами из колючей проволоки… Переломанный человек, израненный и с торчащими железными крючьями, он был готов сражаться.
Славик коснулся рисунка дрожащим пальцем и почувствовал тепло. Нет, не тепло даже. Жар. Колючий, чахоточный жар. Ожог. Приятно.
Повинуясь неведомому чувству, Славик упал на пол, больно ударившись мясистыми коленями о твердый паркет, и пополз к распахнутому портфелю. Руки дрожали, обожженный палец дергало болью, но дневник Славик отыскал очень быстро – черная обложка с нарисованным бледным скелетом в цилиндре. Помнится, Чашечка, едва заприметив этот дневник, как-то удивленно всмотрелась в лицо толстого Славика, но промолчала.
Черт бы с ней. Распахнув дневник, он нашел строчку, нацарапанную кривым торопливым почерком. В классе тогда было шумно: Чашечка попросила всех заполнить первые страницы дневников, занести туда телефоны и адреса одноклассников. Никто не хотел этим заниматься, и крик стоял богатырский.
– На фига? – орал Макс и ритмично хлопал закрытым дневником по парте.
– Чтобы у вас всегда под рукой были адреса и телефоны друзей, – спокойно отвечала Чашечка.
– У меня нет друзей среди этих дебилов! – еще громче орал Макс, и все вокруг считали своим долгом перекричать его вопли и доказать, что он такой же никому не нужный дебил и никто общаться с ним не собирается. Чашечка и сама взрывалась тихим, но все же криком, а Славик безропотно и быстро записал адреса, позабыв об этом в следующий же миг.
Сейчас этот список готов был Славика спасти. Найдя ненавистное «Шмальников Алексей», он запомнил адрес и на четвереньках вернулся к рисунку, с удивительной для его веса грацией забравшись на стул. Повинуясь чему-то шепчущему в его пустом нутре, Славик вывел адрес прямо над уродливым существом, которое наверняка давным-давно было человеком. Поставив жирную точку, он подумал, что чудище на рисунке стало улыбаться еще шире.
Распахнув письменный стол, он пошарил рукой в сложенных для похода вещах, оставшихся с лета: карта, спички, соль и компас… Спички. То, что нужно.
Славик схватил рисунок за край, стараясь не касаться черного наброска пальцами, и подошел к окну. Внутри все тряслось, словно студенистое желе, спичечный коробок чесался в руках.
Скрипнула ручка пластикового окна, впуская в комнату ледяной вьюжный воздух, и Славик вдохнул его полной грудью, позволяя черному месиву наполниться морозным духом. Испуганно вздрогнул фикус на подоконнике, зашелестели страницами учебники, а рисунок в руках дернулся, будто хотел сбежать.
Чиркнула спичка, и рисунок охватило огнем – жадный и красный, он жрал бумагу, съедая лакомые штрихи неведомого чудища, слизывая горячими язычками черный адрес. Славик бросил на рисунок последний взгляд. Ему показалось, что фигура чуть обернулась, а огромный глаз прищурился, выглядывая среди одинаковых серых коробок нужный дом. В ту же секунду пальцы лизнуло огнем, и Славик отпустил свое творение – метель подхватила черный сморщенный листочек и мигом обратила его в прах.
– Слава, ты чего? – Тихий голос заставил Славика обернуться, и парень застыл от маминого испуганного взгляда. Почувствовав свои оскаленные зубы, Славик склонил голову, нашаривая руками створку окна.
Мама молчала, стоя в проеме, и свет, льющийся из гостиной, подсвечивал ее темный силуэт. Право же, как святая. Думает, что все знает и может помочь. Ни черта она не знает, и одна эта мысль заставила Славика брезгливо сощуриться.
– Все в порядке? – едва слышно спросила мама, крепко вцепившись в дверной косяк.
– Да. Жарко просто. Решил проветрить, – фальшиво сказал Славик, и мама кивнула с не менее фальшивым облегчением. – Пирожки готовы? Есть хочу.
Кивнув, мама ушла на кухню. Славик в последний раз глянул туда, где за окном чернота затопила тесные городские улицы. Он словно бы надеялся, что где-то там притаилось оно, ожившее с черного наброска.
А потом ветер ударил в стекло россыпью снега, и Славик очнулся. Хрустнул в ладони зажатый коробок спичек.
Сам не зная почему, Славик улыбнулся и пошел на кухню есть пирожки с яйцом и луком, с мясом и грибами. За окном выла вьюга. В ней мелкими черными хлопьями плясал пепел, готовый сжечь все без остатка…
Мишка молчала, пока он сбивчиво рассказывал ей обо всем. Словно прорвало сгнившую трубу в подвале, и теперь канализационная вонючая жижа хлещет на цементный пол, бьет в лицо и пахнет так, что хочется вывернуться наизнанку…
Она слушала, порой заглядывая в его багровое от злости лицо, пытаясь найти там хоть капельку сожаления или раскаяния. Но этого не было – только злость и обида, только беспросветная чернильная тьма.
– Слав… – коротко позвала она, когда он притих, сжав бледные губы и дрожа от ярости. – Ты ведь и сам знаешь, что это неправда… Никто тебя не гнобил. Да, обзывали, но у нас обзывают всех без исключения! Я с первого класса Мышь, серость и пыль, но мне никогда не хотелось убить кого-нибудь за это. Да, обидно. Больно. Но убивать… Слав?