На кухне его поджидала бесформенная черная тень, больше похожая на раздувшегося утопленника: распахнув холодильник, та, ненасытная и жадная, жрала все подряд, что только попадалось на пути. Медленно обернувшись, тень глянула на Славика и довольно оскалилась, заметив в его глазах нескрываемый страх.
Кости вспыхнули острой болью, и Славик бросился обратно.
Он метался по комнатам, напоминая раненое животное, чувствуя, как за руки и за ноги цепляются толстые щупальца, как они вырывают куски плоти, и тогда Славик тонко вскрикивал, переживая нечеловеческую боль. Мелкий солдатик вонзил острое лезвие в ногу Славика, и тот упал, заходясь рыданиями, и только тогда увидел перед собой распахнутый рот, губы которого были усеяны мелкими лезвиями, а гнилые зубы клацали довольно и жадно, желая откусить от него кусок пожирнее…
Славик лежал на полу, сжавшись в комок, и гулко выл в пустоту, не понимая, почему все его чудища пришли к нему, что же им нужно, он создатель, так не должно быть, не может…
С трудом разлепив зареванные глаза, он увидел, как они приближаются: выползают, выпрыгивают и идут, тяжело прихрамывая, перекрученные его больным воображением, перемазанные кровью его одноклассников, но все еще жадные до смерти.
Но увидел он и кое-что другое.
Тени. Бледные, чуть клубящиеся дымком, они больше напоминали сотканные из лунного света фигуры, они молча стояли, скрестив на груди руки, они сидели в массивных креслах. Они молчали.
Леха стоял спиной и глядел в окно, не заметив даже проскользнувшее сквозь него чудовище с отрубленной головой и ветвящимися щупальцами. Плечи, напряженные камнем, не дрожали, и Леха всем своим видом, как и при жизни, показывал брезгливое равнодушие к дрожащему на полу Славику.
По правую руку от него сидел Рустам и холодно глядел на раскрасневшееся лицо ненавистного толстяка. Максим поглядывал на искусственные угли, будто ничего вокруг него и не происходило.
Чашечка, сотканная из призрачного тумана, дернулась было к нему, но ее за предплечье удержала Ника – без рыжих густых волос она выглядела почти незнакомкой. Сквозь ее кудри просачивалась чернота, рвала их, словно вату, темными прожилками.
Остановившись, Чашечка поглядела на Славика почти с жалостью, покачала головой. Руки ее дрожали, бессильные и все еще желающие помочь.
Славик закричал, протягивая к ним руки, но было поздно. Чудовища, его собственные карманные монстры стеной обступили рыхлое тело. Славик знал, что он почувствует через мгновение. И поэтому закричал – он кричал и кричал, захлебываясь, умоляя и извиваясь.
Они сомкнулись над ним, ухмыляющиеся и дикие.
Боль разорвала Славика на куски.
Со стены за его мучениями бесстрастно наблюдала коллекция мертвых бабочек.
…Мать проснулась от полузадушенного вскрика. Проснулся и муж, сел на кровати, сонно вглядываясь в черноту.
– Это кто? – хрипло спросил он.
– Пойду гляну, – сказала она. – Славик, наверное… Ты спи.
Она ступила босыми ногами на голый пол, набросила на плечи халат и поспешила на кухню. Вспыхнул под потолком желтый свет, и она заметила Славика. Тот сидел на полу, глядя в пустоту, и стонал, раскачивался из стороны в сторону, крепко обнимая себя руками, смотрел на что-то без отрыва. Зрачки затопили всю радужку, отчего его глаза казались беспросветно-черными и пустыми.
Синюшно-бледное лицо было густо покрыто вязкой слюной.
Мать упала на колени и осторожно коснулась дрожащего плеча, но Славик застонал, вперившись глазами в нависший потолок, и блаженная улыбка на его лице прыгала, сменяясь на загробный ужас, какого женщина еще не видела в своей жизни.
– Господи, Слава… – прошептала мать, обнимая подвывающего ребенка. – Миша! Миш!.. Иди сюда! БЫСТРЕЕ! Тут Слава… Славка…
Она замолчала. Славик, пуская слюну, пробормотал что-то и задергался в ее руках с такой силой, словно его пронзали насквозь ржавые лезвия, словно его поджаривали на сковороде, словно…
Так они и сидели на маленькой уютной кухне – белая от ужаса женщина и ее бесформенный сын, задыхающийся от нереальной боли.
Славику все это уже было неважно.
Его сожрала ненависть.
До последней косточки. Все как и обещала Мишка.
Эпилог
Солнце светило совсем по-весеннему: срывались с кованых оградок мелкие сосульки, разбивались с мелодичным звоном, оставляя после себя на дорожках лишь битое стекло. Мишка брела сквозь клеклые сугробы, то и дело проваливаясь в стылую грязь. Промоченные ноги кололо последним зимним холодком.
Мишка шла, щурясь от яркого солнца, и замирала порой, просто чтобы бросить взгляд вверх, всмотреться в высокое ясное небо, наполненное лазурным блеском. Вдалеке противно каркали грачи, лишь темные росчерки на фоне безбрежного неба.
Порой, разрывая мертвенную тишину, звонили колокола, и звон этот растекался по всему погосту, проникал в ее душу сладким томлением. Мишка оживала, глядя на это весеннее празднество: и на истекающие мутными ручьями сугробы, и на покосившиеся ледяные глыбы, и на сухие пучки травы с редкими зелеными прожилками, и на грачей, и на солнце…
В воздухе пахло оттепелью.
Она и не надеялась всего этого увидеть, но… Но Мишка осталась жива. Она шла по жирной кладбищенской земле, несла в руках тяжелые гвоздики и все не верила, что осталась жива.
Издалека Мишка увидела его сгорбленную спину – Витя сидел, покачиваясь в такт музыке, что вызывала такой ужас у их кроткой Чашечки.
Чашечка…
Подойдя поближе, Мишка окликнула Витю, но он ее даже не услышал. Тогда она прошла вперед, выныривая прямо перед его глазами.
Их всех похоронили рядом, только одна могилка с фотографией какой-то бледной старушки затесалась среди погибших одноклассников. Красивые памятники и потемневшие от влаги кресты. Улыбки на фотографиях и серые бесстрастные лица. Все они сейчас смотрели на Мишку и отличались от нее только одним: они навсегда останутся юными десятиклассниками, а у нее впереди будет долгая и трудная, но все-таки жизнь. Своя собственная жизнь. Что-то большее, чем гранитная плита или покосившийся крест.
Мишка присаживалась возле каждой могилы и укладывала на грязный слежавшийся снег алые гвоздики. Потом долго глядела в знакомые лица. Цветы в руках деревенели от последнего зимнего холода, но внутри у Мишки до сих пор вьюжило.
Горькая, безнадежная вьюга.
Они вроде как победили. Но какой ценой?..
Лехиной фотографии не было – худой крест завалился вправо, на него прикрутили медную дешевую табличку с криво выбитыми данными: фамилия, имя, отчество, дата рождения. Дата смерти. Первая гвоздика дрожала от ветра под его крестом.
Ника улыбалась с памятника – улыбалась широко и счастливо, и глаза ее горели теплым блеском, неиссякаемым и милосердным. Только вот Мишка теперь научилась различать в этих прекрасных глазах затаенную глубокую боль, которая никого к Нике и близко не подпускала. Мишка горько улыбнулась и коснулась пальцами гранитного памятника. Порой ей даже хотелось привезти на кладбище Шабаша, чтобы и он с Никой попрощался, но это было глупостью, а поэтому Мишка просто подкармливала огромного шаловливого пса.
Рустам. Еще один крест, толстый и массивный, с бледной выцветшей фотографией. На снимке Рустам был мелким и лопоухим, Мишка едва помнила его таким, но более поздних фотографий никто так и не нашел. Гвоздика легла и к этому кресту.
Чашечка, милая и неравнодушная Чашечка, которая вытирала им носы и прощала списанную домашку. Она ходила к учителям и умоляла о пересдачах, успокаивала плачущую Мишку, когда та впервые разочаровалась в любви… Обычный белый памятник, и Екатерина Витальевна на фотографии слишком серьезная, без привычной мягкой полуулыбки. Не такая Чашечка, неправильная… Чем дольше Мишка вглядывалась в ее черты, тем сильнее начинала находить что-то новое, тем больше смазывалось Чашечкино лицо в памяти, и она подумала с болью, что через несколько лет совсем забудет лицо своей учительницы.
Для Екатерины Витальевны Мишка приготовила сразу четыре гвоздики. Она помнила, как расцветало лицо учительницы, когда ребята на первое сентября таскали колючие букеты с огородов. Чашечка смеялась, ставила цветы в вазы и ведра, а потом крепко обнимала свою детвору… Они выросли и застыдились ходить с букетами, бросаясь фразами вроде: «Чашке и так нормально будет». Учительница стояла на линейке, крепко сцепив руки в замок, и с умилением наблюдала за первоклашками. Только Ника носила пушистые астры до самого конца, до самого их общего с Чашечкой конца…
Алые цветы казались пятнами крови на ноздреватом снегу.
– Простите, что теперь только так… – пробормотала Мишка, отводя глаза в сторону.
Максим. Он выигрывал для них все школьные соревнования, на спор переносил девчонок через лужи и всегда смеялся так, что даже Мишка смущенно улыбалась на задней парте. Ее первая безответная влюбленность. Еще один крест. Еще одна гвоздика.
– А я вот даже и не принес ничего, – сказал Витя, и Мишка обернулась.
Он сидел, сгорбленный и нахохлившийся, сунув руки в карманы, и смотрел на нее с каким-то непонятным выражением. Самое страшное началось потом, когда одноклассники перестали умирать, когда все стало ясно со Славиком и они впервые, освободившись от тягостного страха смерти, взглянули правде в лицо.
Взглянули в лицо Мальку, лежащему на больничной кровати. Взглянули в Верины ледяные глаза, на ее кривые глубокие шрамы… Вера долго молчала, не желая ни с кем разговаривать.
И каждый, каждый из выживших десятиклассников теперь знал, что все они могли спастись. Звонок Вити той ночью, когда Веру полосовали ножами и спицами… Мишка в мужском туалете, крепко держащая Малька за руку.
Они все могли выжить. И вот – ровные холмики могил, выгорающие венки и пластмассовые букеты.
Мишка села на лавочку рядом с Витей, прижалась к его теплому боку и замолчала, глядя на гвоздики. Светлое лицо согревало слабое солнце, но и этого было достаточно. Придя домой, Мишка заметит покрасневшую кожу и поймет, что это первый ее загар, не считая белой полосы от шапки.