на вопрос, который интересует тебя больше всего. Но нужно ли это? Подумай.
– Думаю, нет. Все-таки нет. Я не хочу знать, кто ты на самом деле. Точнее, я не хочу слышать то, о чем давно догадалась. Когда вещи произносятся вслух, это делает их бесповоротными. Молчание дает слабую надежду. И я оставлю ее себе.
– Надежду на благополучный исход? – печально улыбнулся собеседник и безупречной длиннопалой рукой заложил за ухо отросшие волосы, с прищуром глядя внутрь пустой кружки, будто опасался смотреть куда-либо еще.
Фаина промолчала. Судя по интонации, благополучный исход в их ситуации маловероятен.
– Ты такой… – прошептала она, – естественный и человечный. Внешне. Не отличить.
– Уже не только внешне. Я уподобился вам. Точно так же, как вы, совершаю глупости, предаюсь распутству и праздности, меняю свой характер на полярно противоположный, теряю над собой контроль и… испытываю разные вещи. К другим людям. В основном негативные. Но хотелось бы познать весь спектр возможного в моем положении. Пока есть время.
Неожиданно для себя Фаина коротко всхлипнула и заплакала – почти беззвучно. По щекам текла теплая вода, горло сводило спазмами.
Она закрыла лицо руками, и Ян дал ей время прийти в себя, ничего не предпринимая. В этот раз он был чертовски терпелив и тактичен. Искренность и слезы этой девушки странно повлияли на него. Если физическая боль Фаины долгое время была вкусна, то боль душевная отныне как будто вредила ему самому.
Ян не ожидал, что соседка проявит мудрость и настойчивость в беседе, последующей сразу за избиением. В этом была настоящая сила, которой обладала Фаина, о которой она не ведала. В этом была тактика, которой заклятые враги придерживаются на войне: прекратить попытки, если они не приносят успеха, сменить стратегию, отбросить эмоции, чтобы получить информацию о враге. Наконец, совершить что-то нелогичное, чтобы обескуражить.
Ее действия, часто лишенные логики, были так естественны, что завораживали полным отсутствием фальши. Только животные, далекие от корысти и стратегий, полагающиеся лишь на инстинкты, могут вести себя так.
С непривычным трепетом Ян наблюдал, как Фаина, подавив рыдания, со свистом втянула воздух в последний раз и затихла, решительно вскинула голову. Ее глаза были красными, опухшими и блестящими, взгляд – пронзительный и острый. Ян приготовился слушать.
– Чем бы ты ни был, я тебя больше не боюсь. Хочешь убить меня – убей скорее, останови мою агонию. Не можешь – так хотя бы перестань портить мне жизнь еще сильнее. Этим ты ничего не добьешься. Кем бы ты ни был… мне все равно. Молчи. Сейчас я говорю. Не трогай моих друзей и близких. Не трогай их. Они не должны мучиться из-за меня. Если свободная воля человека для тебя имеет значение, оставь меня в покое, я тебя прошу, я тебе приказываю именем бога, если он существует, и того креста, что я ношу на шее.
Ян едва заметно отпрянул, скривился, стараясь скрыть свою реакцию.
– На твоем месте я бы не бросался такими словами в присутствии кого-то вроде меня. Но хорошо, я тебя услышал. Теперь послушай и ты меня. Ты первая, с кем я всерьез обсуждаю подобное. Ты не догадываешься, как тяжело мне приходится в тех рамках, которыми я должен себя ограничивать, чтобы находиться здесь. Я слишком многое сдерживаю в себе, дабы разительно не отличаться от вас, и не понимаю, как вы можете жить подобным образом. Если бы ты могла только представить, как много из того, что я привык делать, я сейчас делать не могу, ты бы поняла, что и твой перелом, и многое другое, что я хотел бы сотворить с твоим телом, входит в моем понимании в разряд вещей весьма несущественных. Выражусь яснее, чтобы ты могла осознать: несущественна для меня даже жестокая смерть детеныша любого существа, включая человека, что многих из вас приводит в оцепенение и шок.
По правде говоря, убить я могу и сам не моргнув глазом – ребенка или взрослого, неважно. Так что сломать кому-то палец или даже руку – в масштабе мироздания – событие довольно обыденное. Я творил гораздо более ужасные, по вашим меркам, вещи. Более масштабные. И, несмотря на все это, сейчас я прошу у тебя прощения. Заметь, я впервые делаю это за время пребывания здесь. Я перешел некоторую границу в общении с тобой, которую не должен был пересекать, но очень хотел. Я заслуживаю понимания хотя бы за то, что долго держался и не причинял тебе физического вреда. Ну, а потом… привычки и предназначение берут свое. Тем более в случае с тобой. В какой-то момент, я и сам не заметил, когда именно, все пошло по накатанной. Так что я очень прошу не держать зла за мое поведение. Видишь, я как никогда откровенен с тобой. Скажи мне, что ты об этом думаешь? Со всей честностью, на которую способна.
– Тебе интересно, что я обо всем этом думаю? Я думаю, что я очень глупа, если не избежала твоего внимания, а, напротив, привлекла его. Хотя не раз видела, чем это заканчивается для девушек, и не планировала для себя такой участи. Думаю, что нахожусь в безвыходном положении, куда сама себя загнала, и теперь не знаю, что мне делать, зависит ли что-нибудь от моих поступков. Думаю, что у меня до сих пор есть очень много вопросов, но не знаю, хочу ли слышать на них ответы, и вообще – сумею ли задать их правильно. Думаю, что ты чертовски странный с перепадами своего отношения ко мне. Думаю, что я просто хочу отдохнуть морально от всего этого сюра, прежде чем начнется самое главное. Я не знаю, что это будет, но уверена, что оно состоится в ближайшем будущем. Какая-то финальная точка. Я думаю слишком много вещей одновременно, всех и не перечислить.
– Люди такие странные создания. И удивительные. Я полагал, что научился понимать вас, но чем больше слушаю тебя, тем менее в этом уверен.
– Почему ты не мог быть таким мягким, как сейчас, все время?
– Ответить на это сложно на данном этапе наших отношений. Возможно, позже ты узнаешь больше и все поймешь. Скажу лишь, что пробовал быть разным, подыскивая подходящую форму для своего содержания. Но, кажется, так и не нашел ее. Не понял, каково быть вами. Полноценно. А очень хотел бы. Можешь считать это чем-то вроде повышения квалификации в моей должности.
– Кем бы ты ни был, но, раз уж ты живешь среди людей, веди себя по-человечески.
– Научи меня.
– Что? Я? Но я не… умею.
– Ты говоришь, сейчас я мягкий, но я не знаю, что означает мягкость. У меня не выходит отпустить тебя. Мне хочется, чтобы ты всегда была поблизости. Хотя бы то недолгое время, что мне осталось пробыть здесь. И я должен провести это время правильно. Мне нужно во многом разобраться. Я надеялся на твою помощь.
– После всего, что ты со мной сделал, ты ожидаешь от меня добра и понимания?
– А что такое добро? Что такое понимание? Как это ощутить? За все время, что я нахожусь среди вас, пока никто не проявил их ко мне.
– А ты этого заслуживаешь?
– Не знаю. Наверное, нет. Это обязательно нужно заслуживать?
– Ты ведь вел себя как последний ублюдок. Сам делал все, чтобы к тебе не испытывали светлых чувств. Только морочил голову девушкам и пользовался ими, а сколько их было, таких же, как Мила? Сколько из них потом попытались покончить с собой из-за того, что тебе стало скучно и ты выбросил их?
– Дело не в скуке. Но сейчас я не буду это обсуждать. Хочу говорить только о тебе. Не об остальных.
– Конечно. Ведь они для тебя всего лишь «расходный материал». Ты требуешь добра и понимания от добычи, чья кровь навсегда на твоих клыках.
– Мы с тобой на многие вещи смотрим под разным углом, Фаина. Не забывай, кто я.
– Знаешь, я устала. Только подумаю, что с тобой можно найти общий язык и договориться, как вновь натыкаюсь на острый угол.
– А иначе не будет.
– Чего ты от меня хочешь? Ты можешь сказать конкретно?
– Нет. У меня не получается сформулировать это желание. Но оно очень сильное. И требует, чтобы ты находилась рядом, пока я не уйду.
– Ты хочешь со мной подружиться? Общаться? Проводить время вместе?
– Я хочу получить от тебя буквально ВСЕ, что ты можешь мне дать как человек. Однако мое постоянное присутствие поблизости может сильно навредить тебе. Не говоря уже о том, чтобы мы с тобой…
Девушку передернуло. Лучше бы он договорил словами, а не глазами.
– Фаина, я прошу прощения за все, что делал с тобой все это время. О многом ты пока не догадываешься, но это было, и тебе пришлось испытать много боли из-за меня.
– И тебе действительно жаль? Ты раскаиваешься? Ты разве знаешь, каково это?
Ян молчал, слегка прищурившись. Кажется, ей удалось задеть его за живое. Она наконец поняла, где слабое место, и приготовилась метнуть туда копье.
– Тебе не жаль. И раскаяния ты не ощущаешь. Ты ни о чем не жалеешь. И извиняешься только потому, что так надо сделать, чтобы я остыла и не натворила глупостей. Например, не сбежала. Или не убила себя. Не так ли?
– Но это вовсе не означает, что я не желал бы испытывать раскаяние. Об этом я тебя и прошу. Помочь мне почувствовать что-то, кроме самых примитивных эмоций.
– Они дались тебе лучше всего? Ты не думал, почему именно они?
«У клинических психопатов недоразвиты доли мозга, отвечающие за сложносоциальные эмоции», – всплыл в памяти далекий голос Браль.
– Есть одна теория, и я бы ответил, но ты сказала, что не хочешь этого слышать.
С напряжением она осматривала привлекательного мужчину перед собой, вновь пытаясь убедить себя, что все это – правдоподобная до жути маскировка. И волосы, и кожа, и глаза, и губы, и само тело.
– Каков твой истинный облик? Я видела его?
– Частично да, но ты еще не готова увидеть все.
– Чем кончится этот разговор?
– А чем бы ты хотела его завершить?
– Хотела бы, чтобы ты выполнил все мои условия.
– Оставить в покое тебя или твоих друзей?
– И меня, и моих друзей.
– Ни одно из такого рода требований не будет выполнено. Все эти люди… особенно девушки, которые до сих пор уверены, будто любят меня. Поддаться мне и страдать из-за этого – их личный выбор, на который я не в силах влиять. Капкан не виноват, что хватает чью-то плоть, дробит кости, рвет сухожилия. Это капкан, и