— У нас мальчики-подростки со следами жестоких побоев, анус не поврежден, на телах и одежде следов семяизвержения не обнаружено.
— А рядом? Рядом с трупами эти следы искали?
— Искали, — кивнул Череменин. — Но я еще раз уточню. Могли и упустить. Советуете повнимательнее этот момент исследовать?
— Без толку, — вздохнул Розенталь. — Если дело в вашем главке, стало быть, и времени много прошло, и география обширная. Да и следов этих могло с самого начала не быть. Презерватив, например, использовали. Или вообще ничего, а просто… в трусы, как говорится. Или в тряпочку.
Капитан Носилевич не обманул, о преступлениях на сексуальной почве следователь Розенталь действительно знал столько, сколько не написано ни в одном учебнике, ни в одной монографии. Много интересного они услышали, пока ехали до Кольцевой автодороги. На границе города и области микроавтобус остановился, Череменин тоже затормозил.
— Буду пересаживаться, — сказал Розенталь. — Удачи вам, сыщики!
Гордеев посмотрел на часы: на Красную Пресню он спокойно успевает к одиннадцати, даже с запасом, а на оперативку можно не ехать, замначальника отдела отнесся с пониманием и разрешил отсутствовать, сказал, что план подпишет вечером. Хороший он мужик, Виктор отлично сработался бы с ним, но вот начальник отдела… Нет, нужно добиться перевода. Невозможно нормально работать с человеком, который не любит тебя до такой степени, что не пишет представление на присвоение очередного звания, хотя срок уже год назад подошел.
— Получается, все эти извращенцы, которые показывают, трогают и подсматривают, это в среднем мужики в районе тридцати пяти — сорока пяти, — задумчиво констатировал Гордеев. — Они неагрессивные и трусливые. А те, которые убивают, обычно помоложе. Слушай, Леня, а почему нам никогда про это не рассказывают? Вот политчас этот идиотский проводят раз в неделю, талдычат про международную обстановку, про происки мирового империализма, про всю эту муть, которая в работе ни фига не нужна, а такие необходимые вещи оседают неизвестно где, неизвестно в чьих головах и не доходят до тех, кому они действительно нужны?
— Ну что ты спрашиваешь? Сам ведь все знаешь.
— Знаю, — уныло подтвердил Гордеев.
— Мне дочка вчера рассказывала про ФБР: у них там, оказывается, целое направление создано, называется «профайлинг» или «профилирование», разрабатывают типовую модель психологической характеристики серийных убийц. А у нас даже слова такого не знают. И знать не хотят, между прочим.
— Да ну? Действительно не хотят?
— Не хотят. У меня знакомая есть, следователь, Вера Попова, учится в адъюнктуре Академии МВД, пишет диссертацию про преступников с аномалиями психики, так ее знаешь как опускают? Обвиняют в том, что она погрязла в болоте ломброзианства, представляешь? Намекают, что, если будет упираться — из партии выгонят. Велели тему диссертации поменять, в противном случае пообещали сложности на защите. А все почему? Потому, что провозгласили лозунг: преступное поведение есть пережиток буржуазного сознания, этот пережиток с течением времени по мере продвижения к коммунизму будет полностью уничтожен, и тогда никакой преступности в СССР не будет. Построим коммунизм — ликвидируем преступность. Коммунизм же это когда от каждого по способности, каждому по потребности и ни одного преступника. А если признать, что часть преступлений продиктована не пережитками буржуазного сознания, а болезнью или врожденными особенностями психики, то придется признать и тот факт, что болезни-то никуда не денутся и преступники все равно останутся. Значит, никакого коммунизма не будет. Кто ж согласится такое признать? Придется тогда всю идею похерить. Преступность должна быть только в капстранах, злобных и неправильных, где угнетают рабочий класс, а при социалистическом строе все сплошь хорошие, здоровые и честные. И чем ближе к коммунизму, тем здоровее и честнее. Как в той песне-то пелось? «Если кто-то кое-где у нас порой…» Именно что «кто-то», «кое-где» и «порой». Несчастные случаи, а не закономерности. Всем нужна красивая картинка, а правда не нужна никому.
В голосе Череменина слышались тупое отчаяние и безысходность. Гордееву захотелось как-то приободрить товарища, отвлечь от тягостных мыслей. Вот он про дочку заговорил, вернее, про падчерицу, но коль уж он называет ее дочкой, то и Виктор поступит так же.
— Хорошая у тебя девчонка выросла, Леня, — с деланой оживленностью заговорил он. — Толковая. И знает много.
— Да ну, балда она, — в сердцах бросил Леонид.
— Что так?
— Знает действительно много, но ее глупая молодая голова не в состоянии эти знания переварить. Ей, дурехе, пока еще кажется, что людям интересно знать правду. Идеалистка. Ничего, оботрется, пару шишек набьет — научится родину правильно любить. Тебя куда подбросить? На Пресню? Или на Петровку?
— На Пресню. Петровка без меня перебьется.
***
Продавщица сельмага Раечка как раз закончила взвешивать развесные макароны для слесаря дяди Миши, когда подъехала машина с товаром. Экспедитор Тамара вылезла из кабины с пачкой накладных в руках, а водитель откинул задний борт и принялся вытаскивать коробки и ящики.
— Закрываюсь! — громогласно объявила Раечка. — Прием товара!
Народу в сельмаге в этот час немного, перед прилавком топтались всего три человека, не считая самого дяди Миши, который уже тщательно пересчитывал сдачу и готовился отчалить.
— Ну как же, Раечка! Нас-то обслужи, а потом закрывайся, — жалобно протянула Маргарита Павловна, учительница местной школы.
Вообще-то Маргариту надо бы, конечно, обслужить, у нее в классе учится Раечкин сын.
— Давайте, Маргарита Павловна, — угодливо сказала Рая, — вас еще успею отпустить, а остальные пусть ждут, пока товар приму.
Молодая женщина, имени которой Рая не помнила, но в лицо вроде бы знала, молча повернулась и вышла из магазина, а бабка Лихачева, наоборот, сверкнула глазками под морщинистыми веками и прислонилась спиной к стене. Невысокая, полноватая, еще полная сил и энергии, Лихачева славилась на всю округу хитростью, жадностью и недобрым отношением к людям.
— А я и подожду, мне спешить некуда, — заявила она. — Может, чего хорошее привезли, сразу и куплю.
— На улице ждите, — сурово проговорила Раечка. — Мне в подсобку надо идти, и прилавок без надзора оставлять не положено. Идите-идите, я изнутри закроюсь.
— Ой, Райка, вечно у тебя секреты от простого народа. Небось, половину товара попрячешь под прилавок, — язвительно заметила бабка Лихачева и выскользнула на улицу.
Через пару секунд она уже приставала с расспросами к Тамаре-экспедиторше.
— А колбаски привезла? А конфет шоколадных? А чего одни консервы-то возишь?
— Что мне на складе отгружают — то и вожу, — вяло огрызалась Тамара. — Мое дело по накладной принять — по накладной сдать в магазин, а кому чего и сколько — не я решаю. Чего плановики в торге насчитают, то завбазой и выписывает.
— А в универсам тоже повезешь? Туда-то, небось, продукты получше? — не отставала Лихачева.
— Универсам от другого торга, мы туда не возим, — весело откликнулся водитель-грузчик.
— А ну не мешайте товар принимать! — заорала Раечка.
Но бабка Лихачева, язва столетняя, и не подумала отступить. Наоборот, подошла поближе, встала между машиной и открытой дверью в подсобку.
— Нет уж, я постою да погляжу, чего тебе привезли и чего ты потом продавать будешь, — заявила старуха. — Заместо народного контроля, стало быть. Вам, торгашам, только дай волю — вы весь хороший товар по своим распихаете.
Рая безнадежно махнула рукой. Пусть смотрит, если делать больше нечего. Водитель, он же грузчик, носит быстро, сил у него много, поди угляди старыми-то глазами, какие надписи и наклейки на таре. Ящики со спиртным — другое дело, они открытые, все видно: где беленькая, где красненькое, где пивко. А все остальное — коробки да мешки, и со стороны не видать, что там внутри.
Когда разгрузку закончили, водитель уселся на скамейке, закурил, а Раечка и Тамара закрыли дверь и принялись считать товар и сверять с накладными.
— Опять перловку прислали, — с досадой сказала Рая. — Ну куда мне ее столько? И в прошлый раз перловка была, а у меня еще с позапрошлого раза не вся продана. Не едят же люди, берут только скотину кормить, а скотину теперь держат все меньше и меньше. Ваши плановики на какой планете живут, а? Они, небось, из города вообще не выезжают, думают, что раз сельская местность, значит, у всех поголовно подсобные хозяйства со свиньями и курами. И макароны опять развесные, серые. Нет бы яичной вермишельки в пачках выписать! Хорошие продукты только центру полагаются, а чуть отъедешь на периферию — так ты уже и не человек, жри, что дают.
— Ладно, не бухти, — примирительно улыбнулась Тамара. — Вон в той коробке югославские кофточки. Между прочим, на всю мою сегодняшнюю экспедицию одной тебе так подфартило, целых десять штук выписали, а всем остальным по две-три штучки. И финские сапоги тебе привезла, пять пар.
Глаза у Раечки загорелись.
— Вот это хорошо, это очень хорошо. А транзисторы?
— Пока не дают, — вздохнула Тамара. — Все спрашивают, всем надо. Держат до конца года, потом для плана начнут давать. Но вам грех жаловаться, Раиса, посмотрела бы ты, что городским магазинам отгружают — наплачешься! Все за дефицитом из Москвы в область едут, вам хоть что-то приличное дают, а в городе…
— Ага, — фыркнула Рая. — То-то я смотрю, за сыром и колбасой все из области в столицу гоняют.
— Это да, с продуктами там лучше, а с промтоварами вам больше везет. Я краем уха слышала, завезли цветные телевизоры, тоже к Новому году будут выписывать.
Рая приняла товар, подписала накладные, убрала свои экземпляры в несгораемый шкафчик, распрощалась с Тамарой, но открывать магазин не спешила, сперва распечатала коробку с югославскими кофточками, рассмотрела, приложила к себе, глянула в зеркало. Ничего так, с руками оторвут. Парочку вынесем на прилавок, остальные придержим. Теперь сапоги. Достала, посмотрела размеры: из пяти пар три — тридцать шестой, еще две — тридцать седьмой. Ну вот куда это, а? Кто это будет носить? Сапожки-то — чудо, высокое мягкое голенище, внутри мех, и цвет такой аппетитный, темно-шоколадный, но на какую ж ногу? На детскую? По семьдесят пять рублей за пару для девчонки-школьницы или студентки? Да не купит никто! Самый ходовой размер у женской обуви тридцать восьмой — тридцать девятый. А не продать — план не выполнишь. Ну, ничего, Раечка знает, кому позвонить, у кого и дочки-старшеклассницы имеются, и денежки. Тридцать шестые сбагрим как-нибудь, по пятерочке на пару набросить — так еще и выгода выйдет, а тридцать седьмые и через магазин, бог даст, уйдут.