— У нас идет неделя борьбы с пьянством за рулем, — бодро доложил Синицын. — Проверяем водителей, ищем тех, кто садится за руль в нетрезвом состоянии. Вы к этому водителю близко подходили?
— Подходила, а как же, — охотно подтвердила она. — Разговаривала с ним, спрашивала, что привезли, а то экспедиторша злая, как собака, я у нее спросила, а она только отгавкивалась. А мне ж надо знать: ждать, пока Райка товар примет, или уходить, потому что ничего нужного не привезли, вот я и спрашивала. Если ничего такого не завезли, так я бы в универсам пошла. Далеко, конечно, зато есть что купить.
— Запаха не учуяли, Клавдия Степановна? Не пахло от водителя перегаром или, может, свежачком?
Старуха призадумалась.
— Врать не стану, не почуяла ничего такого, — наконец ответила она. — И носил быстро, ладный такой весь, не скажешь, что голова мутная.
— Значит, трезвый был? Точно?
— Трезвый, — твердо сказала Лихачева. — Ты у Райки спроси, она подтвердит.
— Да я уже спрашивал, — делано вздохнул Синицын. — Раиса как раз сомневается, потому к вам и пришел с этим, она ведь сказала, что вы там тоже были.
— Ой, сомневается она! — Клавдия Степановна рассмеялась, обнажив челюсть, в которой недоставало больше половины зубов. — Райка во всех сомневается, она ж торгашка, привыкла сама обманывать и всех людей потому подозревает. Ты вот лучше ее проверь, ее давно уже сажать пора, небось, наворовала уже досыта.
— Это не ко мне, Клавдия Степановна, это к ОБХСС надо обращаться, а мое дело сегодня — нетрезвых водителей искать. Кстати, я к Жирковым сейчас заходил, через два дома от вас, их Вовка опять в запое, говорят, третий день не просыхает, а мопед стоит грязный, на нем явно недавно ездили, грязь свежая, не просохла еще. Не видели?
— Видела, — закивала Лихачева. — Сегодня и видела. Сел Вовка на тот мопед и погнал к Райке в магазин за водкой.
— Значит, управлял транспортным средством в нетрезвом состоянии, — с удовлетворением отметил Синицын и вытащил блокнот. — Так и запишем. А то я у матери-то Вовкиной спрашиваю, не ездил ли он куда, пока в запое, а она все отрицает. Ладно, Клавдия Степановна, пойду, спасибо вам.
Он для порядка зашел еще в три домохозяйства. В общем, всю улицу честно отработал, чтобы никаких подозрений ни у кого не вызывать.
Что он успел увидеть в доме старухи Лихачевой? Две большие кастрюли на плите. И ни малейших признаков, что в доме гости. Ни одной вещи, которая могла бы принадлежать кому-нибудь еще, кроме самой хозяйки. Ни верхней одежды или обуви, ни сумок, ни чемоданов, ни детских игрушек, вообще ничего. Так для кого же варится еда в таких количествах? Для кого покупаются колбаса батонами и конфеты килограммами? Если перепродажа, то две кастрюли с варевом не вписываются. Если гости, то где их вещи? И где они сами, гости эти? А вот если в сараюшке за домом кто-то отсиживается, кто-то такой, кому неохота светиться перед всем честным народом, то все очень даже складывается. Не зря ведь от сарая до сортира доски положили. И не очень старые те доски, если на глазок прикидывать. Зачем эти доски самой хозяйке? Что такого она может регулярно носить из сарая в туалет? Да ничего.
«Зайду-ка я на почту, — подумал Геннадий. — Проясню материальное положение гражданки Лихачевой».
Начальницей в почтовом отделении была Александра Александровна, которую все звали тетей Шурой. Работала тетя Шура на почте столько лет, сколько некоторым и прожить не удавалось, и являлась информационным центром поселка. Нельзя сказать, что она знала все и обо всех, нет, конечно, поселок все-таки немаленький, но о тех, кто жил здесь давно, определенными сведениями располагала.
Как выяснилось, за пенсией Клавдия Степановна Лихачева приходила сама, от доставки почтальоном отказалась, нечего, мол, рассиживаться, движение — жизнь, а она пока не немощная старуха.
— Большая у нее пенсия? — поинтересовался Синицын.
Тетя Шура позвала сотрудницу, работавшую «в зале», как претенциозно именовалось крохотное помещение с одним окошком и перегородкой. Молоденькая женщина по имени Ляля, беременная, с большим животом, проворными пальчиками перебрала квиточки и ответила:
— Девяносто рублей.
Н-да, не сказать, что достаточно для ежедневной покупки водки, колбасы батонами и конфет килограммами. Выходит, у Лихачевой есть какой-то источник дополнительного дохода. Может, Раиса права и бабка балуется мелкой спекуляцией?
— А переводы она получает?
Беременная Ляля задумалась.
— Недавно получила большую сумму, а так — не помню, надо корешки переводов поднимать.
— Поднимите, пожалуйста, — попросил Гена, стараясь скрыть внезапное разочарование.
Ну вот, все и объяснилось. Кто-то из детей прислал Клавдии Степановне перевод на крупную сумму, отсюда и покупательская активность. Никакой спекуляции.
Но ведь две кастрюли и каждый день около двух килограммов колбасы… Одной старой женщине столько не съесть, как ни старайся. И доски между сараем и сортиром… Нет, надо идти до конца.
— Вот! — радостно воскликнула Ляля, протягивая ему корешок почтового извещения. — Двести рублей от Лихачева Д. П. из Новочебоксарска. Двадцать третьего октября перевод поступил, двадцать четвертого выдано получателю.
— А, это сын ее, — кивнула тетя Шура. — Отсидел в последний раз и сюда уже не вернулся. Видно, взялся за ум, раз начал так хорошо зарабатывать. Раньше он, сколько я помню, мать переводами не баловал.
Новочебоксарск, значит. Насколько Синицын помнил из новостей и газетных передовиц, там недавно пущена Чебоксарская ГЭС. И еще Химпром, крупный и мощный комбинат по производству крупнотоннажной химии, но это оборонка, туда человека с судимостями не возьмут, хотя платят наверняка очень хорошо. Впрочем, наверное, и на строительстве и обслуживании ГЭС зарплаты нехилые. В любом случае, город, что очевидно, быстро развивается, число рабочих мест постоянно растет, рабочие руки нужны, так что найти работу для бывшего зэка — не проблема.
— За что сидел? — спросил Геннадий.
— Ну, это вам, милиции, лучше знать, — усмехнулась заведующая почтовым отделением. — В первый раз — за грабеж, тогда их целой шайкой посадили, человек пять, кажется, но это давно, Димка еще малолеткой был. Отсидел, вернулся, пожил здесь какое-то время, потом уехал на заработки, Клавдия говорила, что на Севера подался, там платят хорошо. А там его снова посадили, но как и за что — не знаю. Лялечка, ну скоро ты?
Беременная сотрудница испуганно подняла голову, продолжая придерживать пальчиком корешки в большом деревянном ящике.
— Не нахожу больше ничего, тетя Шура, — жалобно проговорила она. — Я уже до прошлого года дошла, ни одного перевода на имя Лихачевой нету. Еще немножко — и корешки закончатся, остальное же мы в архив сдали.
— Точно больше ничего? — насторожился Синицын.
— Лялечка у меня очень внимательная, — строгим голосом вступилась за подчиненную начальница. — У нее за все время работы ни одной ошибки не было. Если она говорит, что больше ни одного перевода нет, значит, его нет, можешь не сомневаться.
— А междугородние звонки были?
У Лихачевой домашнего телефона нет, это Гена Синицын знал точно, специально проверил, прежде чем наносить старухе визит. Если она с кем-то связывалась, то либо звонила от соседей, либо приходила сюда и заказывала разговор. Ну, или ее вызывал кто-то из другого города.
— Сейчас посмотрю, — отозвалась Ляля, открывая толстый журнал. — Вот, семнадцатого октября ее вызывал Новочебоксарск, назначено было на пятнадцать часов, разговор длился девять минут. Потом Лихачева сама заказывала звонок в тот же город. Заказ оформлен двадцать четвертого октября, линия была свободна, я ей набрала, но абонент не ответил. Тогда она телеграмму отправила.
— Куда? Кому?
— Да все туда же, в Новочебоксарск, Лихачеву Д. П. Вам бланк найти?
— Найдите, — кивнул Синицын.
Через несколько минут он держал в руках бланк, заполненный от руки и адресованный «до востребования»: «Деньги получила спасибо сынок».
Выходило все чисто и гладко. 17 октября образумившийся сын вызывает мать на переговоры, просит прощения за то, что никак не помогал ей материально много лет, рассказывает, что теперь у него все благополучно и он прилично зарабатывает, и предупреждает, что посылает ей почтовый перевод на большую сумму. Через неделю, 23 октября, перевод приходит, на следующий день, 24 октября, Клавдия Степановна получает его в местном отделении почты, хочет позвонить сыну, сказать, что деньги пришли, заказывает разговор, но Дмитрия не оказалось дома, и она шлет ему телеграмму, мол, деньги, получила, спасибо, сынок.
На первый взгляд ничего подозрительного. Но почему после получения перевода Лихачева кинулась так странно тратить присланные сыном деньги? Не новый телевизор, не мебель, не бригада плотников, которая привела бы в порядок дом, а колбаса, водка и конфеты? Впрочем, кто их поймет, стариков-то, переживших войну и голод. У них мысли и желания совсем не такие, как у молодых, привыкших к мирной и сытой жизни.
Участковый Синицын покинул почту и поехал на свой опорный пункт. Он хотел немедленно связаться с райцентром. Уж делать что-то — так как следует. Чтобы потом ничего не грызло.
Через полчаса старший лейтенант получил ответ: гражданин Лихачев Дмитрий Петрович, 1937 года рождения, уроженец поселка Канавино Дмитровского района Московской области, осужден в 1953 году по статье… освобожден в 1956 году по отбытии срока наказания… осужден в 1960 году по статье… отбывал наказание в учреждении… освобожден в 1967 году условно-досрочно… осужден в 1969 году… отбывал наказание в учреждении УЩ-274/6… освобожден в 1980 году по отбытии срока…
Выходит, тетя Шура знает не все. Сын бабки Лихачевой имеет за плечами не две судимости, а три. При второй ходке сумел проявить себя положительно и вышел условно-досрочно, а вот в третий раз отмотал весь срок, от звонка до звонка. Причем срок немаленький, 12 лет, из которых год провел в следственном изоляторе, пока шли следствие и суд, и еще 11 — в исправительно-трудовой колонии строгого режима. И статья серьезная: бандитизм. Все три судимости у Дмитрия за преступления, совершенные в группе. Можно даже подумать, что дружков-приятелей этот человек любит и ценит куда больше, чем собственную мать. С дружками — куда угодно, в огонь и в воду, а матери даже адрес свой не дал, она ему телеграмму «до востребования» посылает. Вот же повезло мужику с именем: оказался тезкой и однофамильцем знаменитого академика Лихачева, искусствоведа и филолога. Надо же было так опозорить имя! Хотя, с другой стороны, на зонах кого только нет — и Пушкины, и Ульяновы, и Симоновы…