— А Хвощ чего, протрезвел уже? Про юбку вспомнил и сам рассказал?
«Значит, я угадал, — удовлетворенно подумал Виктор Гордеев. — Можно попробовать дожать».
— Не вполне протрезвел, но кое-что уже рассказывает. Так как ты девочку-то выпустил?
— Велел ей ночью парашу в сортир вылить, — пробурчал Квасков, разглядывая татуировки на своих пальцах. — Мы же днем не могли выходить, бабка нам ведро поставила, им и пользовались, а ночью выливали. Вонища, сука, на весь сарай! Хвощ все никак не унимался, вот я и придумал послать девчонку, дескать, дождь, неохота вылезать, пусть сходит, прочувствует свое место, может, станет покладистой.
— И он поверил? Повелся? — Гордеев умело изобразил недоверие.
— Пьяный дурак чему угодно поверит. Потому она и ушла в чем была. Чтобы Хвощ не заподозрил. Я ей шепнул, чтобы бежала через заднюю калитку в сторону леса.
— Надеялся, что она там заблудится?
Квасков молчал, по-прежнему рассматривая буквы на фалангах пальцев.
— Да понятное дело, — продолжал Гордеев, — не в поселок же ее посылать, она через пять минут за вами милицию пришлет. Пусть лучше в лесу потеряется и умрет, ночь ведь, холодно, а она раздетая и местности не знает. Если выберется, все равно ни за что не найдет вас и не сможет рассказать, где была. Привезли на машине в темноте, она от страха и не видела ничего вокруг, убегала тоже в темноте. А не выберется, так и ладно. Странный ты мужик, Квасков: интим с малолеткой — это западло по твоим понятиям, а смерть девочки двенадцати лет — это как? Нормально?
— Не гоните, гражданин начальник, какая смерть девочки? Я ее, наоборот, отпустил, и нечего мне убийство шить.
— Отпустил? — Гордеев чуть повысил голос. — Куда ты ее отпустил? Ночью в темный лес? Знаешь, как это называется в уголовном праве? Убийство с эвентуальным умыслом. Ты, может, и не ставил перед собой цель убить ее, но мог и должен был предвидеть, что девочка двенадцати лет в таких условиях не имеет шансов выжить, однако относился к этому безразлично. Так что сто третью статью тебе организуют в два счета. Ладно, читать мораль тебе не буду, и без меня учителей хватает, а расклад дам. Вот с этого места слушай внимательно. Хвощ пока что полноценных показаний давать не может, он не в кондиции, на простые вопросы еще отвечает, а на те, что посложнее, уже не тянет. Но как протрезвеет — начнет говорить. На текущий момент у нас есть только твоя версия, согласно которой у тебя сначала соучастие в форме пособничества, а потом добровольный отказ. Это вселяет некоторый оптимизм. А что получится, если Хвощев расскажет по-другому? Тогда ты уже не пособник, а полноценный соисполнитель. За пособничество с добровольным отказом можешь вообще ничего не получить, а за соисполнительство точно влепят по самое некуда. А уж если Хвощ признается, что хотел изнасиловать девочку и ты об этом знал и даже собирался поучаствовать, то дела твои совсем кислые. Ты будешь утверждать, что отпустил Аллу, а Хвощев заявит, что она сама сбежала и никакой твоей заслуги в этом нет. Твое слово против его слова. И кому поверят? Ему, ранее не судимому первоходку, или тебе, рецидивисту? К вашему лихому разбойному нападению присовокупят приготовление к изнасилованию несовершеннолетней группой лиц по предварительному сговору, тебя по суду признают особо опасным рецидивистом, наденут на тебя полосатую робу, и будешь коротать дни в поселке Явас, на зоне особого режима. Красота! Единственное, что тебя может спасти в такой ситуации, это сотрудничество со следствием. Кто привез девочку? Кому ты пожаловался на Хвоща? Кого попросил принять меры, чтобы его угомонить? Как его найти?
— Не жаловался я никому, гражданин начальник, я ж сказал: девчонка сама к нам прибилась, с подружкой поссорилась. Больше ничего не знаю.
— Да что ж ты такой упертый, Квасков?! — с досадой воскликнул Гордеев. — Девочку сейчас вся местная милиция ищет. Лес большой, это правда, но раз Алла нигде до сих пор не объявилась, значит, она еще там. И ее обязательно найдут, может, через час, может, завтра, но найдут, потому что даже у самого большого леса есть границы. Может, ее уже нашли и везут сюда. Девочка-то что будет рассказывать? Про подружку? Или про красный «Москвич»? После ее показаний твои признания гроша ломаного стоить не будут.
— Расскажет, что я не давал Хвощу ее трогать и отпустил, — твердо проговорил Квасков и впервые за долгое время посмотрел Гордееву в лицо.
— Вот про это — верю. А мальчик где?
— Откуда я знаю…
Повисла пауза. Квасков снова рассматривал свои руки, а Гордеев выжидал, считая до десяти. «Семь… восемь… девять… Можно!»
— Ответ неправильный, Квасков.
Тот нахмурился, снова поднял глаза.
— Чего? Какой ответ?
— Твой ответ. О каком мальчике я спрашиваю?
— Да не знаю я ничего, гражданин начальник! — взвился Квасков. — Никаких мальчиков не знаю, никаких красных машин, и не было никакого третьего! Все, разговор окончен.
— Если бы не знал, ты бы так и спросил: «Какой мальчик?» Я тебе на этот вопрос целых десять секунд дал. А ты не спросил. Потому что знал. Тебе сказал о нем тот, который девочку привез. Или сама Алена рассказала. Ты что же, думаешь, я тут сижу и из головы все выдумываю? Дети пропали в среду вечером, сегодня уже почти вторник, а мы, по-твоему, без дела сидели и баклуши били, ждали, пока вас с Хвощем из лихачевского сарая вытащат? Мы за это время много чего интересного узнали. Даже установили точное место, где твои подельники машину припарковали и подходящую девочку высматривали. И свидетели есть, не сомневайся. И словесный портрет обоих имеется, и вашего третьего, у которого рыбьи глаза, и его помощника, который за рулем был. Приметы внешности, рост, телосложение, одежда, все зафиксировано. Стояли они в арке и ждали, когда мимо пройдет девочка без взрослых. И дождались, да только она была не одна, а с парнишкой. Их как-то обманули, чем-то приманили, посадили в машину и увезли. Но в Канавино привезли только одну Алену. А куда делся ее друг? По дороге высадили? Спокойно дали уйти или избили и выбросили из машины прямо на ходу?
— Ничего не знаю, гражданин начальник, — упрямо твердил Квасков. — Как я рассказал — так и было, а больше ничего не знаю.
Виктор вдруг почувствовал огромную усталость, которая навалилась гранитной плитой и не давала ни думать, ни говорить. Время между тремя и четырьмя часами ночи — самое тяжелое. Он потер ладонью лоб, потом крепко зажмурился. Обычно помогало. Но не сегодня. В желудке возникла и постепенно усиливалась жгучая резь, расползающаяся в стороны и опоясывающая тело, как ремнем. Гастриты, язвы, колиты — профессиональные недуги всех сыщиков, которым приходится есть что попало и когда удастся.
Может, отпустить Кваскова в камеру? Утром приедут оперативники из Тулы, а он станет выкатывать претензии, что его всю ночь опрашивали, спать не давали, начнет прокурором угрожать… Следователь его допросил сразу после задержания, пока они с Разиным из Москвы добирались, а Гордеев подключился уже по другому эпизоду. Найденная одежда Аллы Муляр давала основания признать сарай домовладения Лихачевой местом преступления, а преступника, задержанного на месте преступления, можно терзать сколь угодно долго сразу после задержания, так что московские опера вроде как в своем праве. Но можно и отпустить.
Нет, нужно дожимать. Квасков — тертый калач, а таких расколоть легче. Неопытный новичок, не знающий досконально, как работает милиция, может упираться до последнего, надеясь, что обойдется, что доказательств не найдут, что поверят на слово, потому что все легавые — тупицы и ничего не стоит обвести их вокруг пальца. Бывалые рецидивисты с иллюзиями не дружат, они все это проходили не один раз и расклад сил понимают правильно. Не зря же говорят, что быстрее всего раскалываются те, кто служил в милиции. Многим этот факт кажется странным и даже невероятным, но сами сотрудники знают, что это логично и объяснимо.
— Ты меня плохо слушаешь, Квасков, — снова заговорил Гордеев. — Я ведь про мальчика спросил не просто так, а потому, что его не нашли. Какие у нас с тобой варианты? Первый: твои приятели мальчика отпустили, и рано или поздно он вернется домой и все расскажет. Ты, наверное, надеешься, что если девочка до сих пор не появилась, то ее уже и в живых нет. Тебя можно понять: без еды, без воды, без теплой одежды, одна в лесу. Не тайга, конечно, но все равно лес большой, а девочка маленькая, городская. Она уже ничего не расскажет. А с мальчиком как быть? Ты к этому мальчику вроде как отношения не имеешь, так что с тебя взятки гладки. Вас с Хвощем он не видел, так что ты спишь спокойно и знаешь, что этот эпизод на тебя не повесят. Но если мальчик заговорит, то двоих мужчин на красном «Москвиче» опишет во всех деталях. И как они выглядели, и как заманили детей в машину, и о чем разговаривали по дороге. Может быть, даже имена ваши называли, поселок упоминали, еще что-нибудь интересное. Следователь сложит два и два, и по эпизоду с мальчиком вы все пойдете в одной упряжке. А ты о таком варианте почему-то совсем не думаешь, хотя должен был бы, ты же разумный человек. Это означает, что у нас с тобой не первый вариант, а второй или третий. Сам прикинешь, или мне продолжать?
— Валяйте, гражданин начальник, говорите, а я послушаю, — с деланой вялостью протянул Квасков. — Интересно базарите. Спать не даете, так хоть байки травите. А мне без разницы, где сидеть, что здесь, что в клетке, все равно сижу.
— Ну, как скажешь. Вариант второй: мальчика избили и выкинули прямо на дорогу. Но его должны были найти уже через несколько минут. Вызвали «Скорую», отвезли в больницу, сообщили в милицию. Но этого, как видишь, не произошло, хотя мы его искали по всем больницам и травмпунктам. Значит, остается у нас только третий вариант, самый поганый. Мальчика выкинули из машины не на трассе, а завезли в тихое место, где его не сразу найдут. Избили, само собой. Припугнули как следует. Времени прошло много, мальчик не объявился, и мы можем с уверенностью говорить о том, что с ним случилась беда. Люди из «Москвича» либо избили его так сильно, что он не выжил, либо вообще убили. И ты, Квасков, пойдешь вместе с ними за недонесение об убийстве или за заранее не обещанное укрывательство. Потому что ты знал. Тебе об этом сказали, когда девочку привезли.