— Не говорили они ничего!
Вот и хорошо. Вот и слава богу. От этой печки можно танцевать дальше. Только постараться не делать раньше времени акцент на личности преступников с красной машиной. Просто вести разговор так, будто наличие еще двоих подельников — вопрос решенный и не самый главный.
— А как доказать, что не говорили? — спокойно и негромко произнес Гордеев, словно не вырвались у Кваскова случайные, но такие опасные для него слова. А если и вырвались, то старший инспектор уголовного розыска их не заметил, внимания не обратил. — Опять получается твое слово против их показаний. Ты один, их — двое, и если они скажут одно и то же, то поверят им, а не тебе.
— А Хвощ? Он подтвердит. Нас тоже двое получается, а Хвощ не судимый, ему веры больше, вы сами так сказали, — прищурился Квасков.
Похоже, он еще не заметил своего промаха.
— Это верно, — кивнул Виктор. — Но на Хвоща надежда слабая, сам понимаешь, он мозги давно пропил, раскладов не видит, его запутать — как два пальца об асфальт. Ох, зря вы с ним связались! Небось, уже сто раз пожалели. Знаешь, у меня память не очень, да и устал я, с раннего утра на ногах, все дела какие-то, работа, заботы. Вот разговариваю с тобой — и уже половину всего забыл, что ты мне тут рассказывал. Мы с тобой беседуем без протокола, ты поспишь, отдохнешь, соображалка включится, и следователю, который тебя будет допрашивать под протокол, ты скажешь все правильно, как надо. От разбоя тебе, натурально, не открутиться, об этом и речи нет, а вот насчет девочки все непонятно. Может, получится добровольный отказ от соучастия, а может, и не получится. Правильно себя поведешь — и тот факт, что ты помог девочке сбежать от Хвоща, квалифицируют как деятельное раскаяние, а это полезная штука в твоем сложном положении, на снижение срока очень сильно влияет. С мальчиком тоже все непросто: не сможешь доказать, что ничего не знал, — получишь недонесение о тяжком преступлении. Назовешь тех, кто девочку к вам привез, — есть шанс натянуть опять же на деятельное раскаяние. Мы их и сами найдем, без твоих подсказок, но с подсказками будет быстрее, а мы умеем быть благодарными. Тут самое главное — правильно повести себя со следователем. Ну, и я чтоб под ногами не путался. Я ведь что? Обычный человек, служивый. Могу что-то забыть. А могу и не забыть. Так что ты подумай, Квасков, только не очень долго. И молись, чтобы детей нашли живыми. Если они уже ничего не скажут, то тебе, конечно, легче будет врать, но если Хвощев или те двое тебя подведут, начнут путаться в показаниях, и ложь не пройдет — получишь два убийства с разными формами соучастия и прикосновенности. Уж я постараюсь, слово даю.
Виктор вовсе не был уверен, что правильно помнит теоретические постулаты уголовного права, но видел, что эти моменты производят на Кваскова определенное впечатление, поэтому лепил все подряд.
Квасков по-прежнему смотрел на руки, сложенные на коленях, только теперь Гордееву казалось, что его взгляд прикован не к татуировкам, а к наручникам, поблескивающим на массивных запястьях.
Издалека послышался приближающийся стрекот мотоцикла. «Не успел!» — с досадой подумал Виктор. Сейчас появится старший лейтенант Синицын и сообщит, что Алла Муляр мертва. Это плохо само по себе, потому что нет ничего страшнее смерти детей. Разве что война. Но плохо еще и потому, что у Кваскова появится определенность и ему будет проще продумать свои показания.
Конечно, девочку могли и не найти, а Синицын возвращается в отделение по совершенно иным причинам. И вообще это может быть не участковый. Мало ли мотоциклов на свете…
— Слышишь? Это Синицын едет, который тебя при задержании приложил. Он с поисковой группой работает. Сейчас и узнаем, какие у тебя шансы на деятельное раскаяние. Так что думай быстрее, Квасков, соображай, ворочай мозгами, пока сюда никто не вошел. До тех пор, пока ты не знаешь, жива девочка или нет, твоим словам одна цена, а как только узнаешь — цена будет совсем другая, раз в сто меньше. Сидеть ты все равно будешь, но сидеть ведь можно по-разному, сам знаешь. Можно сидеть сукой, которая покрывает педофилов, а можно — уважаемым вором.
На лице Кваскова отразилась обреченность, взгляд сделался сосредоточенным и одновременно почему-то пустым.
— Тринадцать — пятьдесят шесть, — процедил он сквозь зубы. — Сделал ты меня, гражданин начальник.
— Ты сам себя сделал, потому что опять ввязался в криминал. Номера настоящие или сменные? — быстро спросил Гордеев, делая запись в блокноте.
— Сменные. Взяли в Туле у одного чувака, он в Тюмени на вахте, нефтяник, на три месяца уехал, а машина на приколе в гараже стоит.
— Настоящие номера знаешь?
— Не помню.
— Владелец машины, нефтяник, в курсе, что на его номерах кто-то ездит?
— Еще чего! — фыркнул Квасков. — Кто его будет спрашивать? Просто знали, что его долго не будет, вот и решили попользоваться.
В коридоре послышались быстрые громкие шаги. Сейчас войдет Синицын или еще кто-нибудь… Имен Квасков так и не назвал, но хотя бы номера, с которыми теперь ездит красный «Москвич». Если ГАИ четко сработает, то машину найдут. Отработают круг знакомых вахтовика, опросят его самого, установят, кто знал, что машина в гараже и в каком именно гараже. Алгоритм понятен и давно отработан.
— Сержант, побудь с задержанным, — велел Гордеев, пулей вылетев в коридор.
Мокрое от дождя лицо Геннадия Синицына сияло.
— Нашли, товарищ майор! Жива. Правда, без сознания. У нас там «Скорая» дежурила, следователь заранее вызвал на всякий случай, так что сразу в районную больницу повезли.
— Травмы? Раны?
— Синяки и царапины. Травма головы еще. Девочка споткнулась и упала прямо головой на корягу, там и лежала, когда ее нашли. Наверное, от удара потеряла сознание.
— Врачи что сказали?
— Сказали, что состояние тяжелое, погрузили в машину и повезли. А что они еще могут сказать в таких условиях? Старший лейтенант Разин поехал с ними, будет ждать, что покажет первичный осмотр. Обещал сразу позвонить сюда, как только что-то прояснится.
— Следы, свидетельствующие об изнасиловании, смотрели? — деловито спросил Гордеев и с неудовольствием понял, что внутренне замирает от ужаса в ожидании ответа. — Синяки на внутренней стороне бедер?
Участковый отрицательно покачал головой.
— Там все чисто. Следователь опытный, повезло нам, что он сегодня дежурил. Сразу посмотрел.
Виктор вспомнил немолодого мужчину с отечным лицом, мешками под глазами и копной буровато-седых волос, сидящего за столом в доме Клавдии Лихачевой и тщательно описывающего предметы, обнаруженные при обыске. Боец старой школы. Не прошел мимо детских вещей в сарае, не отбросил их как ненужную деталь, прислушался к тому, что говорил Гордеев. Кинолога вызвал, о медицинской помощи позаботился. Не опасается получить нагоняй за действия, которые могут оказаться лишними, избыточными. Принимает решения быстро, готов их отстаивать и берет всю ответственность на себя. Не старается понравиться начальству. Таких работников с каждым годом становится все меньше и меньше. Старые выходят на пенсию или умирают, молодые воспитаны иначе. Такие понятия, как честность и совесть, понемногу забываются, на первый план выходят страшные слова «партком» и «указание руководства». Интересно, как повел бы себя этот следователь, если бы на него попытались наехать так, как на Ольгу Ермашову?
Кстати, надо ей позвонить. Гордеев взглянул на часы: начало шестого. Ладно, пусть женщина поспит хотя бы до шести.
— Водка есть?
— Найдется, — улыбнулся участковый. — Вам прямо здесь налить?
— А есть варианты?
— Можно ко мне домой. Жена спит, а мы на кухне тихонечко посидим. Здесь закусывать нечем, а у нас голубцов целая латка. Можно и супа навернуть, если захочется. Вкусный — пальчики оближешь! Так как, товарищ майор?
— Соблазнительно рассказываешь, Гена. Но нужно ждать звонка Разина из больницы.
— Я ему свой домашний номер оставил, он вас найдет, если что.
— Связь с Москвой из поселка прямая?
— Куда там! — махнул рукой Синицын. — Только с Дмитровом. В Москву отсюда можно по ВЧ звонить, все-таки милиция, спецсвязь налажена, а так — заказывать по межгороду и ждать, когда дадут.
— Понятно. Поел бы я твоих голубцов, Гена, но не судьба. Придется здесь сидеть. Значит, так: Кваскова в камеру, только не вместе с Хвощевым.
— Само собой, — чуть обиженно проговорил Геннадий.
Виктор вдруг спохватился: а позвонил ли Разин следователю перед тем, как присоединиться к поисковой группе? В тот момент Гордеев почему-то вообще не подумал о том, что разговор нужно заказывать и ждать, пока соединят. Привык к столичным условиям: снял трубку, набрал номер — и готово дело. Вроде и на месте не сидит, работа такая, что приходится разъезжать по всей области, а порой и за ее пределы, должен был бы усвоить, что автоматические телефонные станции построены и введены в строй далеко не всюду. Промашка вышла… Елки-палки, как хочется выпить! А лучше — напиться. От души, в хлам. В грязь. Чтобы забыть о съехавшем с катушек Хвоще, который обезумел от огромных денег и от невозможности купить на них хоть сколько-нибудь удовольствий и роскоши. О Хвоще, который собрался изнасиловать двенадцатилетнюю девочку. Об Алле Муляр, перепуганной насмерть, раздетой и в одиночку пробирающейся в холод и дождь по лесу. О Сереже Смелянском, которого выбросили из машины и который теперь бродит или отсиживается неизвестно где, если вообще еще жив. О следователе Ольге Ермашовой, которой приказали нарушить закон, чтобы угодить КГБ. И о самом КГБ тоже хорошо бы забыть.
Оказалось, Коля Разин поручение выполнил.
— Он звонил по ВЧ в свою дежурную часть и просил связаться со следователем, — сообщил Синицын. — Что-то передать насчет возбуждения дела.
— Ну и хорошо. Где у вас наливают?
— Можно прямо здесь, у меня в кабинете.
— У тебя и кабинет свой есть? — добродушно усмехнулся Гордеев. — Красиво живете.
— Ну, не совсем у меня, — отчего-то смутился Геннадий. — Это кабинет старшего участкового, если по правилам, а у меня три опорных пункта по всему поселку разбросаны, я там провожу прием населения. Но старшего у нас сейчас нет, вакансия свободна, а я кабинетом пользуюсь. Здесь удобно, самый центр поселка, до любого места близко.