— Конечно, конечно, — бормотала Татьяна сквозь льющиеся слезы. — Смотрите все, что нужно. Господи, господи, Аленка, девочка моя… А там холодно?
— В больнице? Ну, прохладно. В общем, не жарко, конечно, — отозвался Коля Разин.
— Да-да, теплую рубашечку возьмите обязательно, — подхватил Носилевич, приступая к осмотру детского письменного стола. — И носочки.
— И кормят, наверное, ужасно. В больницах всегда отвратительная еда. Сейчас я вкусненького соберу, фрукты…
«Ага, особенно в реанимации ей фрукты понадобятся, — язвительно подумал Кирилл. — И все твое вкусненькое сто раз испортится, пока ее в палату переведут. Совсем ты, матушка, плохо соображаешь. На что, собственно говоря, и был расчет».
Коля старался изо всех сил, помогал собирать и упаковывать, подсказывал, успокаивал, отвлекал Татьяну разговорами. «Давай, давай, трудись, мент, на благо отечества, — мысленно приговаривал Кирилл, перебирая тетрадки, альбомы, блокноты, учебники, словари. — Помогай старшему товарищу. Надежды юношей питают».
Ну конечно, вот оно. Тоненькая тетрадка за две копейки, исписанная мелким убористым почерком и засунутая в толстенный словарь Уэбстера. А в тетрадку вложены несколько листков папиросной бумаги с полуслепым отпечатанным на машинке текстом. Антисоветчину обычно на такой бумаге и печатают, потому что пишущие машинки пробивают максимум четыре читабельных экземпляра, если пользоваться обычной бумагой, а на папиросной можно за одну вкладку набить целых десять. Алла Муляр, насколько помнил Носилевич, учится в обычной школе, где иностранный язык начинают преподавать только с пятого класса, так что шестиклассница этот словарь даже в руки не возьмет: слишком сложно. А так — стоит себе словарь на полке со школьными учебниками, вроде как и нормально, ни у кого удивления не вызовет. Эх, диссиденты, диссиденты! Считают себя умнее всех, а сами… Детский сад, право слово.
— Где сейчас ваш муж? На работе? — громко спросил он.
— На работе. Его только на три дня отпустили. А что?
— Я подумал, что ему, наверное, тоже стоит поехать в больницу. Давайте вот как сделаем: старший лейтенант Разин повезет вас в Дмитров к дочери, чтобы не терять время, а я поеду на работу к вашему мужу, поговорю с его руководством, объясню ситуацию, попрошу отпустить и привезу его к вам. Мне кажется, это будет правильно. Рядом с вами будет близкий человек для поддержки, да и отцу захочется быть поближе к ребенку. Согласны?
— Спасибо вам! Спасибо огромное! Я сейчас позвоню Олегу, предупрежу… Господи, он ведь даже не знает, что Аленка нашлась! Я так переволновалась, что обо всем забыла, надо было сразу же ему позвонить…
А вот это уже лишнее. Не надо никому звонить. Кирилл поедет к Муляру в институт, проинформирует его и самолично сопроводит до больницы. Олег все время будет под контролем. Только так можно обеспечить сохранность обнаруженной тетрадки в том месте, где она в данный момент находится и где ее должен найти следователь КГБ, когда явится сюда с ордером на обыск. Мало ли у кого еще есть ключи от квартиры Муляров. Если сейчас предупредить Олега, то он, может быть, и дождется Носилевича у себя на работе, и поедет с ним в Дмитровскую больницу, но позвонит кому-нибудь доверенному, кому оставлял запасные ключи, попросит сходить на квартиру и забрать материал. Всякое бывало в практике капитана Носилевича, в том числе и куда более изощренные уловки, затрудняющие доказывание по уголовному делу. Нет, такие расклады Кириллу ни к чему.
— Не будем терять время на звонки, — бодро сказал он Татьяне. — Одевайтесь, берите вещи и поезжайте к дочери, я же понимаю, что вам не терпится поскорее увидеть своего ребенка. А с вашим мужем я все решу оперативно, не сомневайтесь.
Они вышли из дома втроем, Разин усадил Татьяну в служебную машину, а Носилевич подошел к своим сверкающим «Жигулям», завел двигатель и направился в сторону Ленинского проспекта.
***
Гордеев успел вовремя, до звонка на большую перемену оставалось еще целых две минуты, светлые просторные школьные коридоры стояли пустыми и тихими. Виктор понятия не имел, в каком кабинете его жена ведет урок, и занял место рядом с дверью учительской: это надежно, сюда Надежда Андреевна обязательно придет хотя бы для того, чтобы оставить классный журнал и взять другой, который понадобится ей на следующем уроке.
Вот и звонок. Секунд через десять — нарастающий шум голосов и топот сотен ног. Коридоры, только что выглядевшие просторными, теперь казались тесными, мимо Гордеева пулей пролетали мальчишки, громко переговариваясь и хохоча. Примерно через минуту появилась Надежда Андреевна, его Наденька.
— Витя? — испуганно спросила она, заглядывая ему в лицо. — Что-то случилось? Почему ты здесь?
— Ничего не случилось, но поговорить надо.
Жена внимательно посмотрела на него и укоризненно покачала головой. Виктор понял, что она учуяла запах водки, выпитой несколько часов назад.
— Витя, ну что ж такое? Как так можно? С утра…
— Прости. Ночь выдалась тяжелая.
— Ты хоть поспал?
— Не получилось.
— Домой заезжал?
— Тоже не вышло. Так что я грязный, вонючий, потный, уставший и от меня несет перегаром. Надюша, где мы можем поговорить? — нетерпеливо спросил Гордеев.
Большая перемена — всего двадцать минут, и как минимум три из них уже прошли.
— Подожди здесь, я сейчас, — сказала Надежда Андреевна и скрылась в учительской.
Буквально тут же его окликнул низкий женский голос: коллега жены, завуч.
— Виктор Алексеевич! Наконец-то вы про нас вспомнили! Вы обещали провести беседы в десятых классах о законах, касающихся несовершеннолетних. Вы готовы? Можно назначать день?
Он смутился и даже растерялся, ибо о данном еще в начале учебного года обещании совершенно забыл.
— Я… Нет, пока не готов… Понимаете ли, очень много работы, невозможно ничего планировать, все время что-то случается, — виновато забормотал майор милиции. — Рабочее время ненормированное, даже поспать не всегда удается…
Он старался говорить в сторону, чтобы строгая завуч не уловила компрометирующий запах, и мечтал о скорейшем возвращении жены, которая спасет его от такого ненужного в данный момент общения. Завуч продолжала что-то говорить, призывая майора Гордеева к ответственности перед подрастающим поколением, которое нуждается в правовом просвещении, но, к счастью, из учительской вышла Надежда Андреевна, держа в руке ключ с большой картонной биркой.
— У меня на четвертом уроке «окно», а наш физик заболел, так что кабинет свободен. Пойдем.
Они спустились в кабинет физики, который находился этажом ниже, Надежда Андреевна привычно заняла место за учительским столом, Виктор устроился за первой партой, прямо напротив нее.
— Вот смотри, — начал он неспешно и сосредоточенно, словно рассказывал сказку, которую нужно было придумывать прямо на ходу. — Есть мальчик и девочка. Ему почти четырнадцать, ну, без двух месяцев, ей на год меньше. С девочкой случается… В общем, беда случается. В присутствии мальчика. Что этот мальчик будет чувствовать? Что будет делать? Как поступит?
Надежда задумчиво постукивала пальцами по столу.
— Говоришь, мальчик старше?
— На год с небольшим. Дети практически ровесники.
— Нет, Витюша, не практически и не ровесники. Год с небольшим это очень много для детей и подростков, поверь мне. Значит, исходим из того, что мальчик чувствует себя старшим и ответственным за девочку. А девочка ему нравится?
— Говорят — да. Некоторые утверждают, что он в нее влюблен.
— А она в него?
— Непонятно. Но относится к нему очень хорошо. Они дружат с детства. Может, тоже влюблена, но на этот счет показаний нет.
— Ясно. Теперь про беду, которая случилась. Мальчик мог ее предотвратить? От него что-нибудь зависело?
— Я не знаю, — честно признался Виктор. — А это важно?
— Это важно. Витя, мы с тобой давно женаты, ты меня хорошо выдрессировал и приучил к тому, что не имеешь права рассказывать подробности о своей работе. Так что ты не рассказывай того, что нельзя, а просто подумай минутку и придумай, как объяснить мне, чтобы я поняла, но при этом ничего не нарушить. Не торопись, время у нас есть, целых сорок пять минут урока плюс остаток перемены.
Она говорила с мужем так, словно он был ее учеником, восьмиклассником, который старался, учил, готовился, а на уроке отчего-то растерялся. Несмотря на усталость и отвратительное настроение, Гордеев даже развеселился.
— «Училку» включила? — улыбнулся он. — Не забыла, сколько мне лет?
Надежда пожала плечами.
— То, что хорошо работает с подростками, обычно срабатывает и со взрослыми. Особенно с мужчинами.
— Потому что мы, мужики, до седых волос остаемся детьми? Я сам не знаю, что и как в точности произошло, но есть некоторые основания предполагать, что детей остановили двое взрослых мужчин, о чем-то поговорили, потом посадили в машину и увезли. Силой посадили или дети сами сели в нее — неизвестно. По дороге мальчика выбросили из машины, а девочку повезли дальше.
— А беда, о которой ты говоришь, состоит в том, что девочку увезли? Или она случилась потом, позже?
— Позже.
— Мальчик об этом знает?
— Нет. Но может догадываться, если те, кто увез детей, что-то такое говорили по дороге.
Надежда Андреевна снова помолчала, постукивая пальцами по столешнице.
— О чем мужчины говорили с детьми, когда заманивали в машину, — тоже неизвестно?
— Неизвестно, — кивнул Гордеев.
О словах «отделение» и «техникум», которые якобы слышала школьница-свидетельница, он решил умолчать. Не факт, что так и было на самом деле, подростки — свидетели крайне ненадежные, а сами слова звучали совершенно нейтрально и не давали оснований для каких-либо выводов.
— Надюша, ты лучше меня знаешь мальчишек этого возраста. Я уже не помню, каким я сам был в тринадцать-четырнадцать лет, мне все кажется, что я всегда был таким, каков сейчас, но я же понимаю, что это иллюзия. Если мальчик жив, то мне нужно понимать, почему он не вернулся домой. В больницах и приемниках-распределителях его нет, мы проверяли. Может быть, с ним случилось самое плохое, но если не случилось, если он жив, то почему до сих пор не появился? Дети пропали в прошлую среду вечером, сегодня уже вторник.