— Да, старший лейтенант Разин.
— Вот-вот. Мать девочки привез, потом и отец подтянулся.
— Отец? — удивился Гордеев. — Он сам приехал, не знаете?
— Мне сообщили, что не сам. Приехал на белых «Жигулях», но за рулем был кто-то другой. Говорят, симпатичный такой, блондинистый, высокий, лет тридцати. Вместе с отцом в больницу прошел, побыл там около получаса, потом вышел вместе с твоим молодым. Постояли около машины, поговорили о чем-то, и он уехал.
Игорь Иванович внезапно озорно улыбнулся, и его тяжелое одутловатое лицо в красных прожилках вмиг стало моложе и светлее.
— Вот что значит почти сорок лет проработать на одной территории, майор Гордеев: со мной каждый кустик разговаривает, каждая травинка, не то что медсестрички в больничках. Я здесь с сорок пятого, как с войны вернулся — так и осел, начинал с участкового, заочно юридический окончил, потом на следствие перешел. И никакой спецаппарат мне не требуется, сам все узнаю, да еще и побыстрее, чем вы, опера. Что-то, я смотрю, лицо у тебя стало злое. Догадался, кто отца привез, что ли?
Гордеев молча кивнул, досадуя, что не справился с эмоциями и не уследил за лицом.
— И что, он — нехороший человек? Редиска? — продолжал допытываться Рыкалов.
— Смежник, — процедил Виктор. — Из тех, кто проявляет интерес к делу.
— У-у, — насмешливо протянул следователь, — и вправду нехорошо выходит. А твой молодой, стало быть, с ним вась-вась и шуры-муры? Сочувствую. Ладно, иди, документы подготовлю минут через сорок.
Спасибо начальству: выделили машину для поездки в область. Не каждый день так везет, могли бы и на электричке отправить, служебных автомобилей на весь оперсостав не хватит. Понятно, что это не руководители такие добрые, а дело на контроле в высоких инстанциях. Ну, как говорится, с паршивой овцы хоть шерсти клок.
Но Коля-то каков! Решил снюхаться с Носилевичем, с утра пораньше доложил ему, что Аллу Муляр нашли. Зачем? Для чего он полез поперед батьки? Решил выслужиться? Ради чего?
Гордеев и сам понимал, что задает себе глупые вопросы. КГБ — власть. Уважение, почет, страх. Корочки, которыми так соблазнительно посверкать и увидеть, как перед тобой немедленно открывается любая дверь и расцветает угодливой улыбкой любое самое угрюмое лицо. Эх! Такой хороший парень — а все равно дал слабину.
Родители Аллы Муляр сидели на скамейке у гардероба и беспомощно смотрели в сторону двери, за стеклом которой маячила приземистая женская фигура. Все ясно, их не пускают: посещение больных в палатах разрешено с четырех до семи вечера, а в интенсивную терапию вообще нельзя никому, кроме медперсонала. Увидев Гордеева, Татьяна и Олег вскочили, лица засветились надеждой.
— Нас не пускают! — возмущенно воскликнула Татьяна. — Скажите им, что нам нужно пройти, у нас там ребенок…
— Что за правила? — подхватил отец девочки. — Просто зверство какое-то! Почему родители не могут пройти и увидеть своего ребенка, с врачами поговорить?
— Правила во всех больницах такие, — успокаивающе произнес Виктор, хотя со сказанным был на сто процентов согласен. — Старший лейтенант Разин здесь?
— Да, пошел узнавать, как Алена. Хорошо, хоть его пропускают, — сказал Олег. — Он каждые полчаса поднимается в отделение, а мы вот сидим, ждем. Алена в сознании, не понимаю, почему нам нельзя к ней. Николай так давно ушел и все не возвращается, мы с ума сходим от страха: а вдруг там что-то…
Он запнулся и судорожно сглотнул.
Гордеев, честно сказать, тоже не очень понимал, для чего установлены такие жестокие правила. Ну, допустим, в интенсивную терапию посторонним вход воспрещен, это ладно, у медиков могут быть свои профессиональные соображения. Но почему нельзя хотя бы находиться рядом, где-нибудь в коридоре, чтобы сразу же узнавать у врачей о состоянии больного? Почему нельзя просто взглянуть на пациента, своего близкого родственника или друга? Почему нельзя навестить человека в любое время, а не только с четырех до семи? Кто придумал эти бесконечные «нельзя» и «вход воспрещен»? В чем смысл? Ведь до смешного доходит: человек не может даже прочитать собственную медицинскую карту, ему не положено знать, что именно врачи записывают в ней о состоянии его же здоровья. При посещении поликлиники карту заказывают в регистратуре, а потом кто-то из персонала развозит заказанные карты по врачебным кабинетам. Пациент имеет возможность знать о самом себе только то, что сочтет нужным сообщить ему лечащий врач. Если вдуматься, это ведь одно из проявлений той же самой господствующей идеологической политики: те, кто наверху, распоряжаются знаниями тех, кто внизу. Наверху решают, кому что положено знать, а что не положено. Наверху сидят престарелые больные выжившие из ума боги и придумывают распорядок жизни тех, кто мелкими козявками путается у них под ногами и мешает этим богам жить в иллюзии справедливого и совершенного миропорядка.
Он подошел к двери, ведущей на лестницу, по которой можно было подняться в отделения стационара. Дверь оказалась заперта, пришлось постучать в стекло. Сидящая по ту сторону приземистая женщина в белом халате не первой свежести и с вязанием в руках зашевелилась и приоткрыла створку.
— Сюда нельзя, — раздраженно проговорила она, не глядя на Гордеева. — Посещения больных только с четырех. И чего вы все ломитесь, ломитесь? Покоя от вас нету! Написано же по-русски, большими буквами: с шестнадцати до девятнадцати!
— Я понял, — мирно ответил Виктор. — У меня только один вопрос: а вы сами-то зачем здесь сидите? Если никому нельзя пройти, то запертой двери вполне достаточно. Замок закрыли — никто и не войдет. А вы тут сидите, вяжете, время проводите. Наверное, зарплату получаете, да? Вот мне и стало интересно: а зачем? Я думаю, сидите вы здесь как раз для того, чтобы все-таки пропускать тех, кому действительно нужно пройти, а не гнать прочь всех подряд без разбору.
— Я сейчас главврача позову! — возмутилась любительница рукоделия. — И милицию вызову! Ишь, хулиган выискался! Интересно ему! Раз посадили, значит, так надо.
Она попыталась захлопнуть дверь, но Гордеев успел достать удостоверение. Строгая «стражница ворот» сурово поджала губы и отпустила дверную ручку.
— Много вас тут ходит таких, с красными книжечками, — буркнула она. — Всем не наоткрываешься.
Но любопытство все-таки пересилило, и женщина спросила уже совсем другим тоном:
— А вы насчет той девочки, которую ночью привезли? Ну, из леса которая?
— Да. Куда мне идти?
— На второй этаж поднимайтесь, там спросите. А поймали нелюдей тех, кто с ней такое сотворил?
Гордеев почел за благо не отвечать и, поднимаясь по лестнице, услышал несущееся в спину брюзгливое:
— Ходют и ходют, спасу от них нет, а толку никакого…
Ну что ж, тетенька при власти, имеет полномочия «не пущать». Сидит, вяжет и наслаждается собственным могуществом. Можно ли упрекать молоденького Колю Разина, которому тоже захотелось сладкой конфетки?
Старшего лейтенанта Гордеев обнаружил на сестринском посту весело болтающим с хорошенькой большеглазой медсестрой.
— Ну, что там? — нетерпеливо спросил Виктор.
— Состояние тяжелое, стабильное, в сознании, — доложил Николай. — Меня к ней не пускают. Приходил следователь, его тоже не пустили. Думаете, вам разрешат с ней поговорить?
— Не разрешат, — уверенно вмешалась медсестра. — Даже не надейтесь. У нас строго.
— Выйдем, — приказал Гордеев, кивнув в сторону двери на лестницу.
Коля неохотно оторвался от приятной беседы и поплелся следом. Они спустились на один пролет и остановились рядом с урной, над которой красовалась надпись красными буквами: «Место для курения». Разин тут же полез в карман за сигаретами, щелкнул зажигалкой. «Новенькая, заграничная, — машинально отметил Гордеев. — Вчера была другая, попроще, квадратная, желтого металла. Пока мы в кабинете следователя Ермашовой голову ломали, прежняя зажигалка лежала на столе, у меня перед глазами. А этой, длинненькой и изящной, не было».
— Что, Коля, подарочком разжился? Не побрезговал?
Разин в изумлении вытаращился на него.
— Ты чего? Какой подарочек?
— Зажигалку тебе наш дружок-комитетчик с барского плеча скинул? Вроде как ты теперь ему лучший друг и верный соратник?
— Да ты чего, Витя?
— Я? Я ничего. А вот ты объясни мне, старший лейтенант Николай Разин, какого рожна ты кинулся прямо с утра докладывать капитану Носилевичу? Ты теперь у него в подчинении находишься? За одну ночь успел перевод в контору оформить?
— Я подумал…
— Знаю, что ты подумал. Ты решил, что в конторе глубокого бурения служба куда как слаще, власти куда как больше, возможности куда как шире. Так, Коля? Ты решил, что если прогнешься перед ними, то они тебя оценят и полюбят нежно и страстно? Запросят твое личное дело, ознакомятся и придут к выводу, что ты невероятно ценный для них кадр. С полгодика послужишь — и будешь, как Носилевич, на новеньких «Жигулях» рассекать по столице, в любой ресторан с девушкой попадешь в любое время, даже если там спецобслуживание или очередь на вход. И все будут тебя уважать и бояться.
Разин молча курил, глядя в сторону.
— А знаешь, как все будет на самом деле? — продолжал Гордеев. — Никто тебя никуда переводить не станет, потому что Комитет нас презирает и за людей не считает. Будешь изображать их друга и соратника — они тебя вербанут и заставят стучать на своих. На тех, кто рядом. На товарищей, на начальников, да на всех подряд, с кем ты в контакт вступаешь. Это — максимум, на который ты можешь рассчитывать. Не будет тебе ни машинки новой, ни малиновых корочек, ни ресторанов, а будет одна только гадость и мерзость на душе. Они тебя используют и ноги об тебя вытрут. А случись что — они же первые заявят, мол, ненадежный ты кадр, Коля Разин, на своих стучишь, товарищей предаешь, а кто один раз предал, тот и во второй раз предать может. Вот и вся твоя тема в искусстве. Впрочем, решай сам. Это твоя жизнь, не моя.
Николай затушил и выбросил окурок и тут же прикурил вторую сигарету. Лицо его было каменным и отстраненным. «Он мне не верит», — понял Гордеев.