— Вот скажи мне, Леня, как может рецидивист, совершивший в группе разбойный налет на инкассатора, взять и навертеть столько глупостей? Куда он мозги-то девал? — с искренним недоумением спросил Гордеев, закончив рассказ. — Мне всегда казалось, что человек такого пошиба должен быть… поумнее, что ли. Более предусмотрительным, более жестким.
Череменин достал вилкой еще одну рыбку, отправил в рот кусочек хлебного мякиша.
— Если бедность — мать преступлений, то недалекий ум — их отец, — изрек он задумчиво. — Это не я сказал, а какой-то французский философ, фамилию сейчас вспомню… Черт! Как же его?
— Ну, насчет бедности — это ты погорячился, — рассмеялся Гордеев. — Процитируй эту заумь любому оперу из ОБХСС, и они тебе быстро правду жизни объяснят. Да и у нас в уголовном розыске молодежь из обеспеченных семей частенько мелькает. Так что про бедность я не согласен. Ошибся твой француз.
— Подозреваю, что он и про недалекий ум ошибся, Витя. Давай по последней махнем — и убирай бутыль от греха подальше. Тебе еще работать надо, а мне хорошо бы пред ясны очи моей Надежды явиться в приличном виде, чтобы она носик не морщила. О, вспомнил! Лабрюйер!
— Чего? — вытаращился на него Виктор.
— Фамилия того философа — Лабрюйер. Без пол-литра и не выговоришь. А твой рецидивист не такой уж умный на самом деле.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что рецидивист. Значит, раньше уже попадался и сидел. Был бы по-настоящему умный — не попался бы. Так что не удивляйся его ошибкам и глупостям. Тех преступников, которые не ошибаются и не делают глупостей, мы с тобой вообще никогда в глаза не видели и дела с ними не имели.
— Интересная мысль, — хмыкнул Гордеев. — Тоже не твоя?
— Дочкина. Она у меня статистику любит, цифры всякие, таблицы. Вот провозилась всего-то три месяца с учетными карточками и вдруг заявляет, мол, вся эта ваша наука криминология — муть собачья и слова доброго не стоит. Представляешь? Вы, говорит, среднестатистический портрет преступника рисуете исходя из показателей в отчетности, подсчитываете, какой процент мужчин и женщин, какой процент несовершеннолетних, рецидивистов и все такое. А в отчетность и статистику-то кто попадает? Только те, кого вы сумели поймать. Кого выловили — на того карточку и заполнили, а из карточки данные перетекают в таблицу по форме два «О лицах, совершивших преступления». «А что ты, папуля, знаешь о тех, кого не выявили и не поймали? Какой у них пол, возраст, социальное положение, криминальная биография? Ничего вы о них не знаете. И латентность не учитываете. Поэтому среднестатистический портрет преступника, про который написано во всех учебниках, это чистая лажа». Прямо так и сказала, этими самыми словами. Вот ведь дожили, а, Витя? Соплячка, только-только со студенческой скамьи слезла, а уже всю науку готова спустить в унитаз. Ну и поколение выросло! Считают себя самыми умными, ничего святого для них нет.
— Но ведь она права, дочка-то твоя, — возразил Гордеев. — Если преступник не ошибался и не налажал, то мы и в самом деле его не видели, потому что так и не поймали. Вон нераскрытых дел — полный архив, хоть залейся. К нам в руки попадают те, кто недостаточно умен и плохо просчитывает. По-настоящему умные не попадаются. Получается, дурацкие ошибки похитителей вполне объяснимы?
— Получается так. Витя, когда ты своему человечку позвонишь насчет моей просьбы?
— Да прямо сейчас, — спохватился Гордеев, взял со стола записную книжку и потянулся к телефонной трубке.
На звонок никто не откликнулся.
— Суббота, — вздохнул он, кладя трубку на рычаг аппарата, — люди отдыхают, гуляют, в гости ходят. Только мы с тобой как два папы Карло на работе торчим.
— Таких пап у вас тут полное здание, и на Житной тоже, — засмеялся Череменин. — Как дозвонишься и договоришься, дай мне знать, ладно?
— Само собой.
Пора ехать домой. Леонид Петрович вдруг почувствовал тяжелую усталость после нескольких дней огромного напряжения. Третья рюмка была, кажется, совсем лишней. Впрочем, какая там рюмка? Обычный стакан…
***
Знакомый Виктора Гордеева, работающий в Министерстве культуры, пообещал собрать требуемые сведения за пару дней и слово свое сдержал. Уже в среду, на следующей неделе, Леонид Петрович получил ответ, и ответ этот жестоко разочаровал. Гастрольные спектакли в интересующие его периоды времени шли только в трех городах из восьми: в Тюмени выступала труппа Пермского театра оперы и балета, в Минске давал спектакли Московский драматический театр имени Станиславского, в Красноярске жители смотрели представления ленинградского цирка. В остальных пяти городах никаких гастролей в нужные даты не проходило.
— Ну, что? — с любопытством спросил Гордеев, когда Леонид Петрович вскрыл заклеенный конверт и пробежал глазами несколько рукописных строчек. — В цвет? Получилось?
— В молоко, — вздохнул Череменин. — Не попал.
Ни один сыщик не станет расшифровывать свои источники даже перед коллегами-друзьями, это непреложное правило. Поэтому с человеком из Минкульта Гордееву пришлось встречаться самому, чтобы взять конверт с ответом и потом передать Череменину. Конверт он забрал еще утром, но весь день был в бегах и в делах, как, впрочем, и Леонид Петрович, поэтому пересечься им удалось только вечером возле станции метро «Проспект Маркса», на углу улицы Горького, рядом со зданием Госплана.
— Жаль, — огорчился Виктор. — Значит, я подал тебе плохую идею, а ты время потратил.
— Идея замечательная, Витя, просто не сработала в этот раз. Ты же знаешь, как у нас бывает: сто версий проверишь, пока не попадешь в цель. Зато каждая проверенная версия, которая окажется неправильной, уменьшает количество оставшихся и повышает шансы на успех при работе над следующей. Такая наша сыщицкая математика, — усмехнулся Череменин.
Почти десять вечера, а народу мимо них идет много. Москвичи и гости столицы гуляли или шли из театров, ведь рядом и Большой театр, и Малый, и Ленком, и Театр оперетты, и Театр имени Ермоловой. Все на одном пятачке, не говоря уж о Красной площади и храме Василия Блаженного. Москвичи, конечно, вряд ли соберутся смотреть на шедевры архитектуры по вечерней темноте, а вот туристы, особенно иностранные, с удовольствием здесь гуляют в любое время суток. Опять же гостиницы «Интурист», «Метрополь», «Националь», «Москва» — все здесь, только три шага сделай, а «Россия» — совсем недалеко. Именно в эти гостиницы и селят иностранцев.
— Леня, ты в ГУМе давно был? — спросил Гордеев.
— Не помню, а что?
— А в театре?
— Тоже не помню, — Леонид Петрович задумался. — Когда Аська, дочка, была маленькой, мы ее на «Щелкунчик» водили в Большой. Ей было лет шесть или семь, мы с Надей только недавно поженились… С тех пор, пожалуй, больше и не был нигде. Несколько раз собирались, Надежда где-то доставала билеты на хорошие спектакли, но в последний момент у меня все срывалось. А ты? Часто хо-дишь?
— Примерно как и ты. Один раз удалось с пацанами на детский утренник вырваться в кукольный театр на Спартаковской. И как твоя Надежда реагировала, когда ты не мог пойти с ней в театр?
— Молча. Ходила с Аськой. Аська у нас большая любительница этого дела, ее ночью разбуди — и она побежит. У нее друг детства в театре работает, так она периодически ходит к нему просто посмотреть на репетиции или пошататься по зданию. А твоя Надежда как? Сердится, сцены устраивает?
Гордеев пожал плечами.
— Да нет, нормально. Я все удивляюсь, откуда в кино берутся все эти глупости про милицейских жен, которые скандалят, когда муж работает в выходные или не может поехать с семьей в отпуск. Про театры и походы в гости тоже такая дребедень… Вот откуда режиссеры и сценаристы это взяли, если в жизни все не так?
— Во-первых, это кино, там свои правила. Им же нужно, чтобы в кадре был драматизм, напряжение, конфликт. А во-вторых, Витек, нам с тобой просто повезло. Вот ты, например, сколько времени ухаживал за своей Надей, прежде чем вы поженились?
— Года четыре, наверное… Да, три года и десять месяцев, точно.
— Вместе жили? Или только встречались?
— Встречались. Где нам было жить-то, пока не расписаны? У нее родители и сестра с мужем и ребенком, у меня родители и двое младших, брат и сестренка. Даже если место нашлось бы, то понимания точно не дождались бы.
— Ты, наверное, постоянно опаздывал на свидания или вообще не приходил? — с сочувствием в голосе спросил Череменин.
— Поначалу так и было. Мы ж себе не хозяева, сам знаешь. Договоришься, назначишь, только соберешься — а тебя перехватили и припахали к чему-нибудь срочному. И ведь не предупредишь никак, она уже в дороге или вообще стоит и ждет. Потом мы как-то приладились, в колею вошли, перестали встречи назначать. Если я смог освободиться в нормальное время, то звонил ей, и, если Надя была дома, — заезжал и уводил, куда получится. В кино, просто погулять, а когда совсем уж везло — к кому-нибудь на хату. Самое главное — успеть отбежать подальше от своего кабинета и служебного телефона и доскакать до выхода, чтобы начальник не дернул или тебя не поймали прямо у КПП. А у тебя как было?
— Да точно так же в первое время. Мы с моей Надеждой поженились, когда были знакомы пять с лишним лет. Правда, у нас с жилищными условиями было полегче, у Нади после развода с первым мужем осталась квартира, так что мы сперва встречались, потом пожили вместе три года, а уж потом расписались. И Аська ко мне привыкла, считала родным отцом. Потом-то мы, конечно, сказали ей, что родной папа у нее совсем другой, но она, знаешь, даже не расстроилась. Как называла меня папой, так и продолжает. Это я все к чему веду-то: наши с тобой Надежды за несколько лет привыкли, что мы не вольны распоряжаться своим временем и своей жизнью, приспособились. У них было достаточно времени понять, могут они с этим мириться или нет. И замуж за нас они шли с открытыми глазами. Хорошо представляли себе, что их ждет и как это все будет. А вот у тех, кто женится впопыхах или слишком рано, как раз и происходит примерно так, как в кино показывают. Выйдет девушка замуж за студента-сокурсника, любовь-морковь и тра-ля-ля, вместе на лекции, вместе занимаются, вместе экзамены сдают. Каникулы тоже одновременно. Идиллия! А как только начнется служба — так все и посыплется.