Часовой в кожаной одежде сделал ему знак, позволяя приблизиться.
Мальчик пустился бегом, чтобы быстрее попасть на холм к драгунам. Солдаты отдыхали, ели, курили и болтали. Стоило им заметить индейского мальчика, как разговоры смолкли, и все принялись с любопытством его разглядывать. Человек в кожаном костюме, вероятно скаут, тотчас же стал выспрашивать незнакомого мальчика.
– Откуда ты взялся?
Хапеда понимал его жесты, а кроме того, в резервации с помощью Чапы уже выучил некоторые слова и выражения, принятые у бойцов фронтира.
– С того берега.
– А сюда-то как попал? Неужели прямо сейчас переправился через реку?
– Да, – заверил его индейский мальчик, – прямо сейчас, переправился через реку. Все остальные утонули.
И с этими словами он принял скорбный вид.
– Какие это «остальные»?
– Воины, женщины и дети Медвежьего племени, великого племени дакота.
– Черт возьми… Медвежьего… А ну-ка, сядь сюда. Расскажи-ка поподробнее!
Скаут передал эти удивительные вести молодому офицеру, командовавшему отрядом. Тот в свою очередь дал скауту различные указания, смысл которых Хапеда не понял. Но скаут объяснил мальчику, что именно приказал офицер:
– Ты останешься здесь с нами. Не бойся. Мы будем тебя кормить, а потом отдадим в нашу школу. Мы возьмем тебя с собой в большой форт. Там ты отрапортуешь коменданту, что сталось с Медвежьим племенем и с Токей Ито. Понятно?
– Да, – отвечал Хапеда, испуганный до глубины души, – но я не хочу оставаться с вами. Я пробираюсь к своим родичам в Канаду.
– К каким это еще «родичам»? – недоверчиво переспросил скаут.
– К дакота с реки Сурис, – коротко отвечал Хапеда.
– Не знаю таких. Я было подумал, ты хочешь убежать к Сидящему Быку и его людям, к этому подстрекателю и убийце Кастера, – он все еще обретается где-то поблизости. Даже и думать не смей! Они на том берегу уже чуть не голодают, ведь бизонов и там больше нет.
– Значит, мне остаться у вас?
– Ты молокосос и будешь делать, что мы тебе скажем, чтобы не перечил и не ставил никаких условий. Вот, можешь поесть с нами, а то ты совсем отощал. У нас ты не будешь знать нужды, будешь румяным и крепким и научишься читать и писать.
Хапеда более не проронил ни слова. Упоминание Сидящего Быка глубоко его потрясло, и он тем более преисполнился желания убежать. Однако он еще не знал, когда ему это удастся. Сейчас, белым днем, это было невозможно. Он съел провизию, которую ему выдали, решил, что на вкус она отвратительна, а потом улегся на солнце, якобы поспать. На самом деле он лихорадочно соображал, как быть, то и дело чуть приоткрывая глаза и незаметно наблюдая за врагами.
Драгуны позволили себе часок отдохнуть на привале. Когда молодой офицер отдал приказ отправляться, было уже за полдень. Скаут посадил Хапеду перед собой на коня. Он вел отряд и потому скакал первым. Хапеда окидывал местность взглядом, словно зоркий сокол. Он тотчас же обратил внимание, что едут они не на восток, а на запад. Его хотели привезти в очень отдаленный форт, где размещался гарнизон. Он должен был притвориться, что смирился со своей участью. Только усыпив подозрения врагов, он мог рассчитывать, что сможет спастись.
Местность на этом берегу Миссури была почти такая же, как и на том. На западе вырисовывались синие очертания Скалистых гор; вокруг зеленели холмы, покрытые цветущими лугами; на юге шумела желтая от грязи паводковая вода. Ихасапу и Часке Хапеда больше ни разу не видел, и они не подавали ему никаких знаков. Однако Хапеда был убежден, что они наблюдают, как враги увозят его против воли, и тайно следуют за ним. Может быть, после наступления темноты им удастся как-то установить связь. Спокойно и внешне невозмутимо, как взрослый воин, переносил сын Четансапы свое пленение. Важно было только, что милаханска и скаут поверили ему, когда он солгал, будто Медвежье племя утонуло в реке.
Наступил вечер, луга заблестели в лучах заходящего солнца. Драгуны расположились биваком на ночь. Они разожгли огонь и принялись разогревать консервы и перебрасываться шутками, которые Хапеда не понимал.
Скаут снова привел к себе мальчика и начал расспрашивать его уже подробнее. Хапеда рассказал, как их преследовал Красный Лис и его люди, как они переправлялись через реку, причем ему даже не пришлось выдумывать ужасы, которые он при этом пережил. Бедствия, несчастья и лишения он описал вполне правдоподобно.
– Если перейдешь к нам, – повторил скаут, – и будешь служить нам усердно и честно, то сможешь стать знаменитым разведчиком. Таков ныне Шеф-де-Лу, а в прошлом был Харри. Смышленый мальчишка вроде тебя нам пригодится.
– Да, я тоже хочу стать похожим на Харри, – подтвердил Хапеда, но скаут даже не догадывался, какой смысл мальчик вкладывает в эти слова.
Пока скаут выспрашивал Хапеду, остальные драгуны по-прежнему перешучивались, пересмеивались и беседовали на более серьезные темы.
– Трое фермеров со скотом, какой могли спасти, бежали от наводнения, к ним прибился еще охотник на бобров, который болтался здесь неподалеку… а еще там несколько ковбоев и женщин, – уловил Хапеда обрывки разговора.
Этого Хапеде с его умением сопоставлять и делать выводы оказалось достаточно, чтобы сообразить, уж не Адамс ли этот охотник на бобров? Что, если это Адамс? Он ведь ждал их где-то поблизости.
Стемнело. Для лейтенанта солдаты поставили палатку, а сами устроились на лугу, завернувшись в одеяла. Лошадей не стали расседлывать. Они стояли все вместе под охраной часовых. Хапеда, стараясь не вызывать подозрений, улегся среди солдат. Он подслушал, кого когда назначают в караул. Начиная с полуночи в течение двух часов нес караул скаут. В это время Хапеда не мог ничего предпринять. Но если он убежит до полуночи, то скаут заметит, что он исчез, как только заступит на караул. Таким образом, Хапеде для осуществления его намерения оставался только короткий промежуток времени между двумя часами утра и восходом солнца.
Мальчик закрыл глаза и заставил себя заснуть. Ему нужно было восстановить силы. Он был уверен, что проснется вовремя. Просыпаться, когда сам захочет, он научился уже давно. Бледнолицые по большей части полагали, что маленькие индейцы ничего не знают и не умеют. Тут они очень ошибались. Индейские дети тоже проходили серьезную и суровую школу! Хапеда непрерывно учился не с шести, а уже с четырех лет. И научился ездить верхом, стрелять, следить за дичью и за врагом, безупречно владеть собой, переносить голод и жажду. Он научился говорить правду, даже если это грозило бедами ему самому, и знал историю дакота. Он научился языку жестов, умел читать рисуночное письмо и наносить его знаки. Он мог вырезать стрелу, построить вигвам и определить свое положение в незнакомой местности. Пройдет еще несколько лет, и он попытается стать воином… И тут, замечтавшись в полусне о своих будущих подвигах, Хапеда испугался. Он никогда не станет воином, потому что Медвежье племя решило отныне разводить пестрых бизонов и жить в мире со всеми добрыми краснокожими и бледнолицыми. Да, со всеми добрыми… Но среди людей водилось немало сильных и злобных волков, и с ними-то Хапеде и придется мужественно бороться и дальше, даже если он не будет больше вырезать стрелы.
Проснувшись, он по звездам определил, что уже второй час ночи. Скаут вместе с двумя драгунами стерег лошадей. Хапеда притворился, что спит. Он лежал, не шевелясь, прикрыв глаза. На самом деле в этот единственный час, оставшийся ему до побега, он все внимательно осматривал.
Наконец бородатый скаут в кожаном костюме улегся спать. Он выбрал себе защищенное от ветра место рядом с палаткой лейтенанта, завернулся в одеяло и, судя по равномерному дыханию, немедленно заснул. Хапеда прождал еще довольно долго после смены караула, ведь производимый часовыми шум мог кого-нибудь разбудить. На караул заступили теперь двое молодых драгун, явно неопытных и равнодушно относящихся к своим обязанностям. Они уселись возле лошадей и принялись негромко болтать друг с другом. Тут мальчик сделал вид, что ему стало плохо. Он встал и не таясь, но бесшумно обошел палатку, так чтобы скрыться за ней от спящего скаута и часовых. Когда он почувствовал, что за ним не следят, он лег на землю и приготовился выполнить самую трудную часть своего плана. Ему предстояло уползти по траве, не привлекая внимания часовых.
Хапеда часто упражнялся в умении незаметно ползать и сейчас со всей возможной осторожностью применил свое искусство. Высокая молодая трава скрывала его, да и мальчишеский рост и худоба сейчас пришлись кстати. Он полз по лугу, извиваясь как змея. Было еще темно. За спиной у него все было тихо. Часовые, по-видимому, не обратили никакого внимания на то, что Хапеда больше не вышел из-за палатки и не лег на прежнее место. Они сидели рядом, глядя в кромешно-черное небо, и, вероятно, болтали о чем-то очень интересном для них обоих. Еще долго в совершенной ночной тишине прерии Хапеда слышал, как они вполголоса переговариваются.
Убедившись, что из лагеря его теперь больше не увидят, он облегченно вздохнул. А вдруг Ихасапа и Часке где-то поблизости и догадываются, что ему удалось сбежать? Хапеда всполз на холм и затявкал койотом. Подражая особому тявканью койота, разведчики Медвежьего племени подавали друг другу знак. Все мальчики знали это, а Хапеда особенно хорошо научился лаять койотом у своего отца Четансапы. Вскоре на его сигнал откликнулись.
Хапеда стал ждать на своем месте, пока к нему не поднялся Ихасапа. Они обменялись всего несколькими словами. Мальчик доложил о том, что узнал о скоте и охотнике на бобров.
К ним присоединился и Часке. Оба мальчика и Ихасапа начали долгий марш-бросок, пустившись бегом по холмистой равнине. Ихасапа снова понес медвежонка, Часке тащил кожаные полотнища от лодок. Все дакота были быстроноги, хотя даже среди них мало кто мог бы сравниться проворством с покойным Татокано, жалким предателем.
Солнце уже взошло, но утренняя свежесть и прохлада еще не успели смениться душным жаром, как вдруг все трое услышали мычание бычков, доносившееся откуда-то издали. Оно совершенно не походило на мычание диких бизонов. Хапеда и Часке внезапно почувствовали, как сильно забилось у них сердце. В будущем им предстояло разводить смирных пестрых бизонов. Неужели это мычит такой же тощий, исхудалый скот, как те измученные, голодные коровы, что пригоняли им в резервацию?