Токей Ито — страница 36 из 121

Делавар и Токей Ито остались наедине.

Сестра подала вождю миску мяса, и тот, весь вечер угощавший приглашенных, но сам не съевший ни кусочка, наконец принялся за еду, а делавар тем временем закурил трубку.

Проводив гостей, Токей Ито вновь посерьезнел, на лице его не осталось ни следа прежней веселости. Он быстро поел, еще раз закурил и стал ненавязчиво, но все же не скрываясь разглядывать делавара, и Шеф-де-Лу показалось, что дакота хочет либо сказать ему еще что-то, либо еще о чем-то спросить. На протяжении многих лет на долю обоих индейцев, сидевших сейчас рядом у огня после званого ужина, выпадали похожие испытания. Оба они, уйдя из собственного племени, служили бледнолицым. За это время они виделись один-единственный раз, и встреча эта была недолгой; вероятно, делавар не знал, что двенадцатилетний мальчик, которого он тогда видел, стал вождем, сидящим сейчас напротив него. Однако на Токей Ито опять нахлынули воспоминания об изгнаннической жизни, которыми он никогда не делился со своими соплеменниками и друзьями. С бездомным и бесприютным делаваром его связывала общая участь, общие испытания и перенесенные тяготы. Ему мучительно хотелось в этот миг промолвить об этом хоть слово, но суровая сдержанность, наложившая отпечаток на все его существо, не позволила ему разомкнуть уста.

Женщины присыпали золой огонь и приготовили постели, на которых хозяевам и гостю предстояло провести остаток ночи. Шеф-де-Лу, утомленный и занемевший, опустился на одеяла и шкуры, которые сестра вождя накинула на спальную подставку. Боль от раны в спине к ночи, после утомительного пира, стала мучить его сильнее. Женщины вместе легли спать. Ложе Токей Ито осталось пустым. Вождь завернулся в старое покрывало из бизоньей кожи и улегся на краю вигвама. Стена шатра в этом месте была еще не опущена, а держалась довольно высоко на раздвоенной жерди, так что внутрь проникал ледяной ночной воздух. Вернулся волкодав Охитика. Свернувшись клубком, он устроился в головах у хозяина.

Делавар из своего угла смотрел на спящего вождя. Он различал лишь его темную тень, до него не доносилось даже дыхание спящего. За стенами вигвама журчала река. Две одинокие свирели перекликались этой весенней ночью, выводя простую, грустную мелодию из нескольких повторяющихся нот. Это была любовная песнь молодых воинов, но Уинона, сестра вождя, предпочла не услышать ее. Песнь эта была прекрасна, как чудесные весенние цветы, узорным ковром покрывавшие неприветную прерию, и долго еще звучал ее отголосок в сердце делавара. Угрюмый разведчик Тобиас давно не видел женщин. Однако, вновь услышав свое старинное имя Предводитель Волков и вспомнив о своей принадлежности к гордому племени делаваров, он ощутил в душе также волнение, пробужденное обаянием благородной дочери прерий. Чувства к девушке, в которых он не смел признаться, невольно переросли в тщательно скрываемую дружескую приязнь к ее брату, спасшему делавару жизнь. Втайне Шеф-де-Лу опечалило то давление, которое оказывали на молодого вождя именитые воины племени. Они хотели направить его в качестве посредника на переговоры с бледнолицыми, намерениям которых Токей Ито явно нисколько не доверял. Делавар надеялся, что на следующий день собрание Совета племени примет сторону Токей Ито.

В эту ночь Шеф-де-Лу так и не заснул. Первые лучи утреннего света проникли в шатер, а он все еще лежал без сна. Молодой вождь уже проснулся и, как всегда по утрам, поспешил к ручью купаться. Издалека до делевара доносились голоса и смех купальщиков. Сыновья прерии любили повеселиться. Если это и было неизвестно бледнолицым, то только потому, что они редко давали другим народам повод посмеяться и порадоваться, зато очень часто – повод опечалиться и ожесточиться. Женщины убрали вигвам, и старшая подала гостю пеммикан. Уинона подозвала больше дюжины собак, черных, бурых, пятнистых, больших и маленьких. Шнурами из бизоньих кишок она привязала к спинам беспокойных псов кожаные полотнища. Собак индейцы использовали в качестве вьючных животных, и сегодня им вместе с другими предстояло доставить в деревню разделанные туши бизонов, добытых на вчерашней охоте. Привели лошадей, а на деревенской площади собралось множество женщин и девушек. Под предводительством сестры вождя отправились они верхом на место охоты, чтобы разделать и разрубить на части туши бизонов и привезти в деревню мясо, кости и шкуры. Шеф-де-Лу глядел удаляющимся женщинам вслед, пока они не скрылись из глаз. Токей Ито вернулся после купания, вновь облачился в праздничные одеяния, водрузил на голову венец из орлиных перьев и отправился в вигвам Совета обсуждать со старейшинами и вождями предложение Джекмана и принимать решение. Когда вождь ушел, старая индианка опустила полог вигвама, словно догадавшись, что гость хочет спать.

Когда Шеф-де-Лу проснулся, был уже вечер. Токей Ито вернулся к себе в вигвам. Татанка-Йотанка лично проводил его. Прощаясь с молодым вождем у очага, великий шаман произнес: «Собрание Совета сделало свой выбор: Токей Ито поедет в форт на переговоры с полковником Джекманом. Нам нужен мир, а не война. Однако я ни разу не встречал человека, который прибыл бы из Вашингтона и говорил бы правду. Поэтому Токей Ито будут сопровождать несколько его хорошо вооруженных всадников. Я сказал».

Шаман и верховный вождь попрощался с Токей Ито и отправился в Священный вигвам Хавандшиты, гостем которого был.

Токей Ито передал делавару адресованное Джекману согласие; ответ был начертан рисуночным письмом на куске кожи. Шеф-де-Лу впервые порадовался, что его ранил бизон, ведь теперь он при всем желании не мог привезти послание в форт, а ни он сам, ни Токей Ито отнюдь не спешили встретиться с Джекманом.

Если прошлой ночью Шеф-де-Лу не спал, снедаемый внутренним беспокойством, то нынешней ночью ему помешали внешние обстоятельства. Вождь получил какое-то тревожное известие; он бросился к оружию, позвал нескольких боевых товарищей, вскочил на коня и вместе с ними выехал из деревни.

Поздно ночью, при свете звезд, вернулись верховые женщины с «поездом», нагруженным бизоньим мясом. Свертки мяса, еще не очищенные шкуры, кости, кишки сложили на деревенской площади, выставив рядом охрану, чтобы до них не добрались голодные собаки. Утром все женщины вышли работать на площадь. Бизоньи шкуры очищали от остатков мяса и натягивали на колышки для просушки, часть мяса завернули в кожу, чтобы потом закопать в холодной земле и так сохранить подольше; другую часть разрезали на тонкие полоски и повесили сушиться на длинных шнурах из бизоньих кишок. С такой большой добычей всем нашлась работа. Как предохранять мясо от порчи, какие шкуры пустить на шитье одежды, какие на изготовление щитов или постройку вигвамов, как использовать кости, – решали члены Совета. С мелкой дичью всякий волен был поступить в своем вигваме, как ему заблагорассудится, хотя и о такой добыче полагалось докладывать Совету племени. Что делать с мясом бизонов, священных животных, служивших основой существования охотничьего народа, решали сообща, и быков этих свободные индейцы убивали не больше, чем требовалось племени для поддержания жизни.

Когда добычу разделали и обработали так, чтобы можно было перевозить ее на большие расстояния, воины, не жившие в деревне, – примерно семьдесят дакота, десять пауни и пять абсарока, некоторые с женами, сопровождавшими их в путешествии, – навьючили своих лошадей и собрались в обратный путь. Шеф-де-Лу предположил, что эти отряды объединились на Конском ручье, чтобы сообща напасть на форт, который незадолго до того уже без посторонней помощи разрушил Токей Ито. Теперь они возвращались домой с желанной добычей, бизоньим мясом.

Вождь и несколько его боевых товарищей еще не вернулись.

На исходе дня, когда Шеф-де-Лу предался задумчивости и погрузился в размышления, его навестила индейская девочка. Этой хрупкой девочке, на плече которой сидела ручная белка, было лет восемь, а значит, скоро ей предстояло войти в пору отрочества. Ее нельзя было назвать хорошенькой, но в ее живых, выразительных глазах светился ум. Она даже не посмотрела в сторону делавара, а деловито, словно у себя дома, принялась выбирать из стопки куски кожи, раскроенные для шитья охотничьей одежды. Потом она начала быстро и усердно шить. Снова и снова она протыкала костяным шилом бизонью кожу, протягивая сквозь отверстие вместо нити длинную жилу. Только когда мимо вигвама прошел мальчик с луком и стрелами в руках, девочка оторвалась от работы.

– Эй, Хапеда Щеголь! – крикнула она. – Долго же ты приглаживал щеткой волосы и красиво заплетал косы! Но точно ли попали в цель твои стрелы? Или Молодые Собаки над тобой посмеялись?

Мальчик остановился и заглянул в вигвам.

– Мои стрелы всегда попадают в цель! Юноши из отряда Молодых Собак сегодня избрали Часке и меня, Хапеду – сына Черного Сокола, своими предводителями!

Он помедлил, но потом все-таки решился войти в вигвам и стал в шаге от входа.

Тут раздался выстрел. Болтовня женщин, все еще работавших на деревенской площади, тотчас же умолкла. Все стали прислушиваться, в том числе Шеф-де-Лу и дети. Чем тише становилось в замершем лагере, тем сильнее потрясал каждый следующий залп.

– Далеко от нас, – спокойно оценил положение делавар, а потом обратился к мальчику:

– Можешь сказать, сын Черного Сокола, кто стрелял?

– Да, могу, – самоуверенно заявил мальчик, которому на вид было чуть больше десяти. – Стреляли вачичун. Прошлой ночью Токей Ито с несколькими из наших воинов выступили в поход против них. Этих разбойников вачичун всего десять, и уши Предводителя Волков из племени делаваров, наверное, уже слышали, что раздалось примерно десять выстрелов сразу. Жалко тратить наши пули на этих грязных крыс. Мы прогоним их стрелами.

– Хау! – воскликнула маленькая девочка. – Жалко тратить наши пули, и даже если Монито привезет сотню мацавакенов, мы все-таки не будем стрелять в этих койотов из Священного Железа!

Шеф-де-Лу насторожился. Монито? Так звали знаменитого контрабандиста, таинственного торговца оружием: его, кажется, никто никогда не видел, однако с его именем связывали слухи о самых дерзких контрабандных сделках.