– Бей их по лицу, этих баб! Избей их до полусмерти, лживых отродий! Лживые твари! Что там болтает эта грязная баба? Кому она шьет шубу?
– Кому ты шьешь шубу? – снова закричал Шонка на Уинону.
– Токей Ито.
Шонка отпрянул и недоуменно воззрился на девушку.
– Ты что, обезумела?
Уинона молчала.
– Кому ты шьешь шубу?
– Я уже сказала.
– Врешь! Он уже давно сгнил в могиле, как смрадная падаль!
– Я говорила с ним.
Шонка отступил еще на шаг.
– Не ври, дерзкая тварь! – Он подтащил поближе Хапеду. – Если вы помогаете Четансапе, то я прикончу этого маленького койота! Понятно?
Монгшонгша взвыла, как раненый зверь:
– Мое дитя!
– А тебе понятно? – Шонка снова сделал шаг к Уиноне.
Уинона молчала.
– Твой брат сдох, его давно закопали! Понятно?
– Я говорила с ним.
Казалось, Шонка смутился.
Бледнолицый же пришел в ярость.
– Кончай с этим! – крикнул он. – Ты что, не можешь справиться с девчонкой? Тогда мне придется вмешаться самому! Моя фамилия – Льюис, и я научился задавать жару краснокожим свиньям в цирке Майерса[10].
Уинона подошла к бледнолицему, и не успел он оглянуться, как она вырвала у него из рук меховую шубу. Девушка положила шубу на медвежью шкуру и села на нее.
– Вы воры! – сказала она, обращаясь к Шонке и человеку по фамилии Льюис. – Эта шуба принадлежит Токей Ито!
Бледнолицый воззрился на индейца.
– Пятеро вооруженных воинов против одной такой девчонки, и девчонка побеждает! – Он хотел было рассмеяться, но из горла у него вырвался только свист. – Кто-то из вас рехнулся: либо эта девчонка, либо ты!
– Девчонка, – заключил индеец. – Она сошла с ума. А еще она умеет колдовать, ведьма!
– Вот эта?!
Бледнолицый шагнул было к девушке, но внезапно сам замер в испуге. Остановившийся взор Уиноны был устремлен на него. Он стал медленно отступать, пока не спрятался за спину Шонки и боязливо не выглянул из-за нее, как из укрытия. «А у нее и правда дурной глаз», – пробормотал он, впервые заговорив тихо, ведь, хотя он и был лишен подлинной веры, в душе был глубоко суеверен. Он обернулся на Монгшонгшу. Когда Уинона села на пол, та тоже опустилась на шкуры и принялась тихо гладить пустую переносную колыбель, наполненную черными перьями.
Бледнолицый постучал себя пальцем по лбу.
– Они тут все помешались! Пойдем! Но вот что я скажу тебе, сорванец, – выходя из вигвама, обратился он к Хапеде, – попробуй только передать что-нибудь отцу, и тебя тотчас же повесят! Мы еще вернемся! Не лелейте напрасных надежд! Ваш вождь Неистовый Конь, или Тачунка, как вы его величаете, сдался со всеми своими воинами; генерал Майлз объяснил ему, как себя вести. Неистовый Конь с двумя тысячами своих людей сейчас идет в агентство, замерзший и изголодавшийся. Это я так, на всякий случай, чтобы вы узнали и обдумали!
Шонка со злорадством перевел эту речь.
Пятеро индейцев и бледнолицый вышли из вигвама.
– Убирайтесь, щенки!
С этими словами Шонка дал Часке пинка, показав тем самым, что перенимает у бледнолицых не достойные и добрые обычаи, а жестокость и грубость.
Девочки и мальчик немного отошли и стали глядеть вслед ненавистному предателю и бледнолицему, когда те поскакали прочь. Даже после того, как всадники скрылись из виду, дети не двинулись с места. Перед ними простиралась бесплодная земля, над ними раскинулось зимнее звездное небо.
Из вигвамов еще доносились голоса и приглушенный шум, ведь никто не ложился спасть, пока лагерные полицейские не уедут из деревни. Хапеда выскользнул из шатра Четансапы и присоединился к Часке и девочкам. Он попросил девочек уйти, потому что хотел еще обсудить с Часке что-то важное. Грозовое Облако и Ящерка ушли, не чувствуя себя обиженными. Они понимали, что Хапеда хранит тайны, которые едва ли можно было открыть хоть кому-то.
Когда мальчики остались наедине, Хапеда стал излагать суть дела:
– Часке! Я доверяю тебе, как самому себе. Ты ведь никому не передашь то, что я тебе сейчас скажу?
– Хау. Я буду молчать.
– Самое главное – Тачунка-Витко потерпел поражение. Он со своими воинами уходит в резервацию.
Часке не проронил ни слова. Вероятно, он с трудом сдерживал слезы.
– А еще, – хрипло прошептал Хапеда, – я должен сказать тебе, что сегодня ночью придет мой отец. Я должен дать ему с собой еды, но в вигваме у нас ничего нет, а моя мать боится просить у соседей, ведь злодей по имени Льюис угрожал убить меня, если она станет помогать отцу. Я могу рассчитывать только на тебя, Часке. В вигваме Шонки, где живет его жена Роза, сестра твоей покойной матери, ни в чем нет нужды. Мяса там хватает. Пойди к Розе, своей приемной матери, скажи, что хочешь есть, и попроси у нее мяса!
– Уж лучше я откушу себе язык, чем буду вымаливать еду у жены предателя-койота, после того как Тачунка-Витко потерпел поражение.
– Но все-таки ты сделаешь это?
– Все-таки сделаю, хау.
Часке отправился в путь, хотя на сердце у него было тяжело и каждый шаг давался ему с трудом. Он пришел к вигваму, в котором жила Роза и который он поневоле должен был считать родным домом, хотя и появлялся там лишь изредка. Розу, жену Шонки, избегали все жители деревни.
Из прорези в пологе у входа пробивался тусклый свет; значит, огонь в очаге еще не потушили, и Часке быстро проскользнул внутрь, чтобы не успеть раскаяться в своем решении. Пройдя несколько шагов в вигваме, он остановился.
Роза сидела у огня, вышивая пояс. Спустя некоторое время она подняла глаза, внимательно посмотрела на Часке, но, поскольку тот по-прежнему молчал, спросила:
– Ну, чего тебе?
– Мяса! – коротко объявил Часке.
Ответ прозвучал так, словно Часке выплюнул его.
– Вот как. Так вот зачем ты раз в кои-то веки пожаловал в вигвам.
– Да.
Роза пропускала сквозь пальцы пояс, который украшала вышивкой, и, видимо, боролась с собой.
– Для кого ты просишь мясо?
– Не для себя, – заверил ее Часке. – Разве ты не знаешь, что все голодают? Только в твоем вигваме еды в избытке.
Роза еще раз пристально посмотрела на мальчика, пытаясь казаться враждебной, но в душе мучаясь стыдом. Внезапно она поднялась, достала откуда-то четыре консервные банки и протянула их мальчику.
– На, возьми! Я не спрашиваю, кому ты их отдашь.
И с этими словами она снова села у огня и принялась за вышивку.
Часке не произнес более ни слова. Проворно, как ласка, выскользнул он из вигвама со своей добычей.
Роза осталась у огня. Она отвлеклась от работы. Ладони у нее разжались, пояс с неоконченной вышивкой выпал, руки бессильно опустились на колени. Ее невидящий взгляд был устремлен в пустоту. Огонь в очаге, стена вигвама, одеяла, подставки для постелей, миски и чаши словно пропали куда-то. Мысленно она вернулась в прошлое, в дни детства и юности, когда она дружила и играла с Уиноной, сестрой вождя. В ту пору она была веселой, беззаботной и счастливой. Но когда ее взял к себе в вигвам Шонка, начались ее страдания и муки. Другие воины недолюбливали его; с женой он обращался грубо и высокомерно. Уинона, сестра Токей Ито, отдалилась от Розы, как только та вышла замуж за Шонку. После этого Роза осталась в совершенном одиночестве. Шонку все презирали. Никто даже не хотел разговаривать с его женой. Ей казалось, будто между нею и остальным миром пролегла необозримая пустыня, куда не долетал ни единый оклик, ни единое человеческое слово, где не было места улыбке и сочувственному жесту. Посреди индейской деревни Роза чувствовала себя так, словно оказалась в безлюдной прерии. Осиротевший Часке, которому как будто полагалось теперь переселиться в вигвам Шонки, тоже там почти не бывал, а с тех пор, как Шонка поступил на службу к бледнолицым, Часке и вовсе перестал разговаривать с Розой. Только что, попросив мяса, мальчик впервые за долгое время сказал хоть слово своей приемной матери.
Роза ни разу не упомянула в разговоре с мужем о том жалком, безрадостном существовании, что ей приходилось влачить. Она мало ела, мало спала и только время от времени работала по хозяйству. Ей чудилось, будто она уже умерла, и мужчины и женщины Медвежьего племени просто забыли ее похоронить.
Когда Часке заговорил с ней, она испугалась. Когда он опять ушел, она снова погрузилась в уныние и безысходную тоску.
Мальчик поспешил к Грозовому Облаку, чтобы передать ей банку тушенки. Девочка поблагодарила его молча, только ее заблестевшие глаза говорили о том, как она ему признательна. Две банки Часке принес своему другу Хапеде. Он передал Хапеде тушенку скрытно, за околицей деревни, в тайном убежище в скалах, где они обычно назначали встречи. Последнюю банку он отдал матери Хапеды, Монгшонгше, зная, что та поделится с Уиноной и Унчидой.
Смутное чувство, что Роза, жена Шонки, все-таки совершила добро, побудило Часке впервые за долгое время снова отправиться на ночлег в вигвам. Придя, он увидел, что его постель уже разостлана и ждет его.
В деревне все стихло. Под звездным небом, в засушливом, скудном, пустынном краю, на своих ложах из шкур покоились люди. Они спали так, как спят обычно пленники, голодные и усталые, измученные сомнениями и отчаянием, тревожимые снами и надеждами, в которые они не осмеливались поверить и о которых все-таки не могли забыть.
Хапеда тоже наконец проскользнул к себе в вигвам и устроился на своей постели. Он долго не мог заснуть. Снова и снова думал он о побежденном великом вожде Тачунке-Витко, которому теперь, подобно ему самому, Хапеде, предстояло жить, подчиняясь приказам бледнолицых, и о своем отце, преследуемом изгнаннике, умиравшем сейчас в пустыне от гноящихся ран. Хапеда хотел отдать отцу две банки консервов, но Четансапа взял только одну. Перед глазами у Хапеды до сих пор стояло исхудавшее лицо отца и его лихорадочно блестящие глаза. Этой ночью не только Уиноне, но и мальчику Хапеде снилось, что Токей Ито жив и вернется спасти своих соплеменников. Это страстное желание не оставляло Хапеду даже ночью, принимая облик его снов.