– Если я сейчас поеду в форт, мне разрешат спросить у пленника, что он знает о смерти Генри?
– Нет-нет. Капитан Роуч ни при каких обстоятельствах не позволит вам поговорить с пленником.
– И чем же все это кончится?
– Дакота умрет.
– Циничное убийство! Мы должны помешать этому, Браун! Что скажете? Шла война, и Харри Токей Ито сражался за свой народ. Мы же не можем казнить его за это! Он не преступник!
– Полностью согласен с вами, Моррис. Однако предпринимать что-либо совершенно бессмысленно. Харри находится в руках не правосудия, а своего заклятого врага. Если начнем хлопотать, только ускорим его гибель.
– Мне так не кажется! Хотя я ничего не могу сделать для дакота, с которыми дружил и в вигвамах которых гостил часто и подолгу, по крайней мере в этом, единственном случае я хочу возвысить свой голос в защиту обвиненного, даже если мне придется дойти до Вашингтона. Джекман еще не получил ответа на свое предложение. У нас еще есть время!
Браун и Тобиас удивленно взглянули на художника.
– Вы мечтатель, Моррис, – произнес Браун, – но я не стану мешать вам: следуйте своей совести. Я хотел разыскать Генри. Он погиб; теперь я в этом уверен. Вы хотите спасти человека, который его убил; вот поразительный итог нашего разговора. Вы погружены в мечты, Моррис… Дорого бы я отдал за то, чтобы тоже помечтать, но в голове у меня одни рельсы, виадуки и сроки окончания работ…
– Вам не хватает общения с людьми.
– С одним, по крайней мере с одним человеком!
– С которым вы ощущаете внутреннее родство.
Браун пренебрежительно махнул рукой:
– С которым я ощущаю внутреннее родство? Вы имеете в виду Генри? Да, я действительно приехал сюда, чтобы узнать, где и как он погиб. Где и как упокоилось его тело, в котором, как мне иногда казалось, живет молодой, здоровый, неиспорченный дух. Я давно знал, что он… – Браун внезапно замолчал. – Генри превратился в мелкого негодяя, интригана, – добавил он тише. – Он просто был не так ловок и изворотлив, как этот капитан Роуч, да к тому же пил. Моя любовь к нему осталась воспоминанием, которое носит имя Генри, а я теперь одинок.
Моррис не стал возражать. Он налил Брауну стаканчик виски.
– Я снова вернусь к работе, – заговорил инженер совсем иным тоном. – Сейчас идет строительство железной дороги Норзерн-Пасифик. Завтра я уеду из этих бараков с их застоявшимся воздухом спокойной, мещанской жизни и отправлюсь туда, где веет свежий ветер.
– А я начну бороться за жизнь одного человека, – задумчиво произнес Моррис, – пусть даже единственное оружие в моем распоряжении – это мой слабый голос и мое перо, и пусть это молодой дакота, который научился ненавидеть нас и многих из нас убил. Я познакомился с ним в вигваме его отца, когда он был еще мальчиком. Это были благородные люди…
Уйти за Миссури
Посвящается тем храбрым мужчинам, женщинам и детям племени дакота-оглала, которые, претерпев множество лишений, в тяжелейших условиях строят новую жизнь. Для меня всегда будет большой честью носить высокое звание Лакота-Ташина, которого удостоил меня ваш племенной союз, и я сделаю все, чтобы оправдать оказанное мне доверие.
Узник
Давно прошли Рождество и зимнее солнцестояние. Дни уже сделались длиннее ночей, но суровые морозы, нагрянувшие только под конец зимы, никак не хотели отступать, и обитатели негостеприимных, голых прерий еще ожидали сильных снегопадов. Маленький форт на Найобрэре затерялся меж заснеженных долин, одинокий и покинутый. На башне стоял на карауле Питт, укутанный в меховую шубу. Рассеянно окидывал он взглядом холмистую, напоминающую степь местность, песок и низкую траву, мелкую речку с подмытыми весенними и осенними половодьями берегами, поднимаемые порывами ветра снежные и песчаные вихри. Тут ему вспомнился день, когда он впервые прискакал на этот передовой пограничный пост в прериях. Вот и в ту пору по календарю уже наступила весна, но еще бушевали зимние бури. Питт говорил себе, что весь прошлый год и в форте Рэндалл на Миссури, и в этом крохотном форте ему и впрямь не особо везло. Ему не терпелось оставить службу и податься в агентство новой резервации, где содержались теперь дакота. Может быть, там маленький человек может рассчитывать на приличный заработок. Красный Лис, изъездивший прерию вдоль и поперек испытанный охотник и прожженный мошенник, обещал замолвить там за Питта словечко.
Пока Питт нес караульную службу, отныне проходившую без приключений и не сопряженную ни с какими опасностями, капитан Энтони Роуч сидел в комендатуре, тоже предаваясь своим мыслям, в чем-то созвучным размышлениям Питта. Роуч тоже хотел поскорее убраться с Найобрэры; теперь, наилучшим, как ему казалось, образом исполнив свой долг в войне с индейцами, он надеялся, что его переведут в другой гарнизон, тыловой, многолюдный, где проще продвинуться по службе.
Как обычно, Энтони Роуч был облачен в безупречно сидевшую, новехонькую форму. Лицо его было гладко выбрито, ногти вычищены до блеска. Капитан откинулся на спинку и при этом мысленно констатировал, что в кресле с подлокотниками, которое он приказал для себя изготовить, чувствует себя как нельзя более уютно. В правой руке он держал блокнот, левой вынул изо рта сигарету. Он подался вперед, чтобы затушить ее в пепельнице, и полностью сосредоточился на своих записях. Он взял было карандаш, но решил, что карандаш тупой, и отложил его, выбрав другой, марки «Фабер».
Только он собрался внести в блокнот новую заметку, как порыв ветра затряс частоколы и деревянные дома. Раздвижное окно задребезжало. Роуч бросил на окно взгляд, исполненный одновременно надменности и укоризны, и с помощью свинцового карандаша и блокнота стал приводить в порядок мысли.
Лето Господне 1877-е. Апреля 21 дня.
Нам сопутствовал успех. Враги наши дакота наголову разбиты и изгнаны в резервацию.
Погруженный в свои мысли, Роуч вычеркнул в блокноте один пункт прямой, точно вымеренной чертой и принялся писать снова.
Во-вторых, мы вычеркиваем Сэмюэля Смита, майора, человека совестливого и честного, который защищал от меня краснокожих мерзавцев. Он умер и теперь уже окончательно освободил мне место. Дело против него можно не возбуждать.
Энтони провел вторую черту, медленно, злорадно, с наслаждением. Он осознавал, что на правой руке его красуется шрам, оставленный выстрелом покойного майора. А теперь этой самой рукой он мог вычеркнуть имя Сэмюэля Смита. Он снова принялся писать.
В-третьих, мы вычеркиваем Кейт Смит, дочь майора, мою бывшую невесту, бывшую наследницу богатой мельничихи вдовы Бетти Джонсон, ныне лишенную наследства, расторгнувшую помолвку и вообще совершенно мне ненужную. Ближайшим транспортом ее отправят назад на Миссури…
Роуч небрежно провел не совсем прямую черту.
В-четвертых…
Тут Энтони Роуча отвлекли. Дверь в комендатуру рывком распахнули со двора. В комнату с ревом ворвался порыв ветра, взметнул сигаретный пепел в пепельнице и растрепал припомаженные волосы капитана. В комнату вошел высокий человек, с ног до головы в кожаной одежде, и с усилием закрыл за собою дверь, преодолевая сопротивление бури. Громко скрипя половицами, подошел он к письменному столу и, не поздоровавшись, бросил на стол перед капитаном курьерскую сумку, а потом уселся на скамейку у стены. Он вальяжно вытянул ноги и достал из-за пазухи трубку.
Ощутив, что его офицерская честь задета, Роуч внутренне вскипел. Однако Энтони Роуч не хотел этого показывать, а тщился не допустить фамильярности и сохранить чувство собственного достоинства, самообладание и видимость порядка, пусть даже избегая резких выговоров и преувеличенных жестов. Он сдул со стола разлетевшийся пепел, снова устремил взгляд на блокнот, а монолог, который до сих пор вел мысленно, продолжил вслух, делая вид, что в комнате больше никого нет.
– В-четвертых, вычеркиваем пленного индейца. – Он указал острием карандаша на люк в полу, который вел в подвал под помещением комендатуры. – Вот уже неделю парень, который там сидит, держит голодовку.
Человек в кожаном костюме, развалившийся на скамье у стенки, закурил трубку, передвинул ее в правый уголок рта, поймал муху, раздавил ее и тяжелым подбородком указал на переданные письма, словно веля Роучу поменьше болтать, а лучше заняться корреспонденцией.
Энтони Роуч невольно повиновался вновь прибывшему. Он расстегнул курьерскую сумку, потянулся за ножом для разрезания бумаг, аккуратно вскрыл конверты и извлек послания. Он внимательно прочитал письма, наморщил нос и разгладил один лист на дубовой столешнице, тем временем складывая остальные. Его бледные щеки окрасились румянцем.
– Приказ об освобождении! – прошипел Роуч.
– И кого это приказывают освободить? Неужели вот этого, в подвале? – показал большим пальцем на люк человек в кожаном костюме.
Энтони Роуч улыбнулся, одновременно раздраженно и злорадно.
– И приказ этот доставил мне не кто иной, как Красный Лис!
Человек в кожаном костюме вскочил со скамьи, бросился к Роучу и плевком отправил трубку на дубовую, слегка почерневшую от огня столешницу.
– Если бы я знал, что там, в письме!.. Черт бы их побрал, тупицы, стервятники! Хотят выпустить… – Он снова ткнул большим пальцем в направлении люка, – выпустить вот этого?
Роуч достал новую сигарету. Он очень нервничал и зажег ее только с третьей попытки.
– Ты же Красный Лис! Что ты орешь как младенец!
– Городские чиновники в высоких кабинетах наивны, хуже зеленых юнцов, и ничего не смыслят! – не унимался его собеседник. – А вот я знаю прерию и знаю того молодого индейца, что сидит сейчас у нас в подвале: он меткий стрелок, головорез, потомственный охотник, он одержим честолюбивым желанием сделаться вождем и отомстить! – С этими словами Красный Лис притопнул ногой.
Энтони Роуч наслаждался гневом своего подчиненного, поскольку это умеряло его собственную ярость. Он заговорил медленно, подчеркивая каждое слово: