– Ты ведь убил его старика, а не я.
– Зато ты, Энтони Роуч, приказал взять его в плен, когда он прибыл к нам парламентером! Если выпустить его еще раз, ты по ночам заснуть не сможешь от страха, Энтони.
Тут Роуч не выдержал и взорвался.
– У тебя была уйма времени его прикончить! – Он стряхнул пепел и снова овладел собой. – Приказ я обязан выполнить. Остальное – твое дело.
– К несчастью, не только мое, но и его. – Красный Лис попытался поймать еще одну муху, но не сумел. – Что ж, посмотрим. Но одно ты должен мне пообещать, Энтони Роуч: живым ты мне этого индейца из подвала не выпустишь. Понял?
Красный Лис снова подобрал трубку.
Роуч принялся играть карандашом, держа его слегка дрожащими пальцами.
– А ну, койот, веди себя как полагается. Пока капитан здесь я, а ты – никто. Вопрос закрыт. А сейчас сходи за Тобиасом.
Красный Лис шумно выдохнул:
– Но это в последний раз, больше я мальчиком на побегушках у тебя служить не буду. Война с индейцами окончена, я увольняюсь с поста скаута. В резервации заместителю заместителя агента требуется толковый переводчик, который сможет говорить с Неистовым Конем и его людьми на языке дакота, а при необходимости и метко стрелять. Я ухожу и забираю с собой Безносого Питта. Прощай, Энтони, счастливо оставаться в этой собачьей конуре за забором!
Красный Лис выбил трубку о столешницу. Рыжеватые волосы у него на затылке стали дыбом, точно шерсть у разъяренного пса. Он вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.
Роуч остался в одиночестве. Он встал и принялся расхаживать туда-сюда по кабинету. Горстка пепла на столе, нарушавшая аккуратный облик комнаты, выводила его из себя. Однако просто так сдуть столько пепла не позволяло ему чувство собственного достоинства и любовь к порядку. Надо же, как обнаглел его сообщник! А какие неуместные послания он привез! Кому вообще пришло в голову требовать такого? До сих пор Роуч рассчитывал на благоволение начальства; он надеялся и дальше быстро продвигаться по службе.
Капитан вернулся за стол, кончиками пальцев снова расправил оба сложенных письма и, держа одно за уголок, словно дохлую мышь за хвост, покачал туда-сюда.
О присвоении очередного чина в этой бумаге не было ни слова, речь шла лишь о переводе в агентство, где перед ним будут поставлены «более ответственные задачи»… Опять придется торчать в этой гнусной прерии, чтоб ее, среди проклятых индейцев!
Роуч убрал оба письма в конверт. Надо было хорошенько поразмыслить, что скрывается за этими странными решениями. Третье послание пришло не из Вашингтона и не от воинских начальников Роуча, а с Миссури, от коменданта форта Рэндалл, который предупреждал Роуча об интригах некоего мистера Морриса. Может быть, неожиданные и неприятные приказы и решения еще удастся отменить, если сообщить о них в соответствующие инстанции под определенным углом зрения?
Почему не идет Тобиас?
Энтони Роуч позвонил в колокольчик, которым вызывал подчиненных еще комендант Смит и который еще с тех пор стоял на потемневшем от огня дубовом столе. Колокольчик этот, изящный и несокрушимый, как сам капитан, пережил бой и пожар и, кто бы в него ни позвонил, откликался приятной мелодичной трелью.
Вошел Тобиас, разведчик. В глазах капитана этот скаут представлял собой некий реквизит навсегда ушедших дней, однако он кое на что годился и в мирное время, всегда добросовестно выполнял свои обязанности и не болтал лишнего. Роуч успел привыкнуть к нему и частенько давал ему доллары, чтобы заручиться его поддержкой и преданностью, одновременно без особых затрат изображая важного господина.
Капитан сел за стол, закурил третью сигарету и снова откинулся на спинку кресла.
– Тобиас! Какой идиот мог недавно разболтать, что у нас в подвале сидит этот проклятый дакота?
– Идиоты всегда найдутся, капитан.
– А кто такой мистер Моррис?
– Сумасшедший художник, который вечно рисовал индейцев, капитан.
– Этот безумец вмешивается, куда его не просят. Кстати, а не написал ли он еще и портрет Харри Токей Ито?
– Все может быть, капитан, не знаю точно.
– Пришел приказ: нам велят выпустить этого краснокожего мерзавца из подвала. Приведи сюда фельдшера!
– Слушаю, капитан.
– А еще через полчаса сходи за мисс Смит.
– Слушаю, капитан.
Исполняя приказ, Тобиас привел фельдшера. С этим лекарским помощником у Роуча были связаны неприятные воспоминания, ведь прошлой весной тот, по мнению пациента, тогда еще лейтенанта Роуча, лечил его простреленную руку, не проявляя должной деликатности. Однако такой коновал сейчас вполне мог оказаться полезным.
– Хочу услышать ваше мнение о состоянии здоровья нашего узника, – объявил молодой комендант явившемуся фельдшеру. – Тобиас, подними люк, спусти вниз лестницу, а потом убирайся!
– А где ключ, капитан?
– Ключ… Вот он! – Роуч показал на стенной шкафчик. – Открой… Да… Слева, в маленькой шкатулке. Нашел?
Тобиас извлек ключик. С тех пор как друзья попытались освободить пленника, но потерпели неудачу, его неусыпно стерегли в подвале под комендатурой. Круглое подвальное окно, выходившее во двор, Роуч приказал забрать решеткой. Люк снабдили шарнирами и висячим замком. Теперь Тобиас отомкнул замок и поднял тяжелую крышку люка, спустил вниз приставную лестницу и, согласно приказу, удалился.
Роуч встал из-за стола.
Бородатый фельдшер первым начал спускаться в подвал. Роуч последовал за ним, стараясь не испачкать безупречную форму.
Когда капитан добрался до пола и глаза его привыкли к темноте, он различил пленного индейца.
Дакота стоял, держась прямо, обратив лицо к подвальному окну, из которого со двора падал один-единственный косой белесый луч света. К фельдшеру и капитану, которые спустились в подвал, он повернулся спиной.
Фельдшер Уотсон подошел к индейцу. Дакота был на голову выше обоих бледнолицых. На нем была та же одежда, в которой его взяли в плен: богато расшитая куртка, пояс, леггины и мокасины. Волосы и кожаные его одеяния были сплошь покрыты пылью и слипшейся, засохшей кровью. Руки у пленника были заведены за спину и обездвижены наручниками, бедра его, не давая пошевелиться, охватывала цепь, на ноги надеты кандалы, позволявшие делать лишь маленькие шажки. Фельдшера поразило, что человек мог выдержать так долго в столь тяжких оковах. Узник наверняка страдал от застоя кровообращения и обмена веществ и день и ночь мучился от боли, тошноты и головокружения.
– Эй, ты! – крикнул Роуч индейцу.
Молодой вождь не удостоил его вниманием. Неподвижный, словно плененный орел, он даже не пошевелился.
Уотсон знаком велел Роучу замолчать. Он сдвинул куртку узника, обнажив плечи, и осмотрел его исхудавшее лицо, костлявые кисти и совершенно изможденное тело, сопротивлявшееся тяжести оков только благодаря сильным мускулам и жилам. Фельдшер прослушал грудь и спину узника и ощутил исходивший от него горячечный жар. Сердце у индейца билось быстро и неравномерно, дышал он уже с явным усилием.
– Несомненно, у него начинается плеврит и воспаление легких, отсюда и лихорадка, – доложил фельдшер капитану. – А еще тяжелый бронхит. Возможно, у него и чахотка, но, чтобы в этом убедиться, я должен его обследовать.
– Спасибо! Хватит и того, что вы уже установили. Существует ли опасность для жизни?
– С индейца надо непременно снять кандалы и вывести из подвала, не то не пройдет и нескольких дней, как он испустит последний вздох.
– Я просил вас не давать советы, а всего лишь поставить диагноз.
Уотсон пропустил этот выговор мимо ушей.
– Индеец весь иссох. Почему ему не дают пить?
– Я прикажу отныне об этом не забывать.
– А еще тут можно бы и прибрать. Сидеть в такой грязи – уже само по себе пытка.
– Индейцам грязь по нраву. Уотсон, не забывайте, что это не достойный вождь, а беглый разведчик и низкий, коварный убийца. Он убивал не только рядовых, но и офицеров, а значит, вполне заслужил долгую, мучительную смерть.
– Он убивал на войне.
– Вы хотите сказать, во время мятежа? Уотсон, не увлекайтесь ложными воззрениями в духе покойного майора в отставке Смита. Иначе это отрицательно скажется на вашей карьере!
Роуч замолчал, сильно раздосадованный поведением фельдшера. Он первым поднялся по лестнице. Лекарский помощник последовал за ним, вытащил лестницу наверх и захлопнул за собой люк. Роуч убрал ключ в маленькую шкатулку, а шкатулку – в стенной шкафчик.
Фельдшер снова безмолвно вышел из кабинета, а Роуч тем временем устроился в кресле и обнаружил, что напротив него, прислонясь к стене, стоит Кейт Смит.
Он с трудом вспомнил, что приказал ее привести.
– А, мисс Смит!
Лицо девушки было бледно, руки казались бескровными. В знак траура по отцу она надела простое черное платье. Она глядела на Роуча со странно отрешенным выражением.
– Вы пришли несколько раньше назначенного времени, мисс Смит… Мы только что осмотрели пленника, о котором столь трогательно заботился ваш покойный батюшка.
Кейт не отвечала. Она ждала.
– Мисс Смит, я буду краток. Садитесь! – заговорил Роуч менторским тоном, чтобы скрыть неловкость.
Кейт словно бы не услышала и продолжала стоять.
Роуч играл сигаретой, держа ее пожелтевшими от табака пальцами.
Точно подстерегая жертву, но несколько неуверенно, он начал:
– Вы понимаете…
– Я все понимаю.
Кейт произнесла эти слова, ничем не обнаруживая негодования, которое вызывал у нее бывший жених.
Роуч поневоле смотрел на девушку не без уважения, но и не без наглости, свойственной ему от природы.
– Вы понимаете…
– Уже год тому назад я, получив горький урок, поняла, что вы негодяй. Своими интригами вы свели моего отца в могилу. – Голос Кейт звучал спокойно, без пафоса. – А сегодня к тому же я знаю, что негодяй вы мелкий, посредственный. Я уеду.
Назвав Роуча «посредственным», Кейт нанесла ему весьма чувствительный удар. Роуч попытался было парировать.