Дакота ничем не выдавал, что понимает оскорбления. Делавар хотел избежать стычки, чтобы толпа не бросилась линчевать освобожденного узника.
– Пойдем посмотрим, как там кони! – предложил он.
Дакота тут же встал, и оба индейца вышли из блокгауза. Часовой у ворот пропустил Тобиаса и его спутника. За воротами был устроен загон, в котором щипали бурую прошлогоднюю траву несколько лошадей. Лишь один буланый жеребец стоял, повесив голову и не желая пастись. Дакота тихо позвал скакуна. Исхудалый буланый, на шкуре которого виднелись следы многих ударов бичом, поднял морду, навострил уши и несколькими большими прыжками долетел до ограды. Он прижался бархатным носом к щеке единственного всадника, которому когда-либо позволял вскочить себе на спину, а дакота стал гладить его по шее.
Индейцы обменялись взглядами и тотчас поняли друг друга. Тобиас вынул жерди, загораживающие вход в загон, и они с дакота вывели своих коней.
Они поскакали в прерию. Первым желанием освобожденного было обвести глазами широко раскинувшуюся степь.
Отъехав от пограничного поста на такое расстояние, чтобы их нельзя было ни увидеть, ни услышать, всадники остановились. Дакота пришлось осадить Буланого, резко натянув удила, потому что конь так и рвался на свободу, норовя унестись на юго-запад, в свои любимые прерии. В воздухе, быстро взблескивая и тотчас же снова угасая, порхали изящные снежинки. Меж облаков мерцали звезды, такие же далекие, как и тысячи, миллионы лет тому назад. Полная луна, властительница ночи, медленно всплыла на небосвод. Торжественно начала она странствие сквозь тьму, озарив ее своим угрожающим красным сиянием. Вокруг простиралась опустевшая земля. Ее сыновья, индейцы дакота, были изгнаны, и пока ни один из ее новоявленных хозяев не изъявил желания поселиться в этих неплодородных, скудных, глухих краях. Наконец Токей Ито окинул взглядом голые песчаные холмы, поросшие низенькой травой гребни окрестных возвышенностей и долины. На берегу реки клонились под слабым ветром – дыханием ночи – редкие ивы.
В последний раз вождь видел свою великую родину. На следующее утро был назначен его отъезд в резервацию.
Он разомкнул уста, и тихо и глухо полилась над широко раскинувшейся степью его скорбная песнь. Ей вторило заунывное завывание ветра.
Долго оглашал прерию одинокий плач дакота, снова и снова прерываемый кашлем, и бесприютному делавару, утратившему родину, слышалась в песне дакота собственная тоска, собственная печаль.
Казалось, песня индейца пробудила ото сна всю окрестную прерию. На вершине одного освещенного луной холма появилась чья-то тень. Это был волк, крупнее и темнее всех остальных волков. Тощий зверь с разверстой пастью и горящими глазами предстал индейцам точно призрак, способный взвиться в воздух и лететь над землей. Однако он не вознесся вверх, а продолжал медленно, шаг за шагом, приближаться к индейцам, словно околдованный глухим, манящим плачем, несущим ветру и волкам скорбную весть о деяниях дакота и их судьбе.
Вождь узнал волка, но не тронулся с места. Он все пел и пел, и его тихий голос неудержимо влек зверя, подобно могущественному волшебству. Все еще рыча, оскалив зубы, Черный подкрался совсем близко. Наконец его лапы ступили на траву рядом с его хозяином, он уже не рычал, а скулил, и улегся у ног Токей Ито.
Вождь безмолвствовал, и зверь коротко залаял. Чутким носом он непрерывно втягивал воздух, улавливая малейшее изменение запахов.
– Охитика!
Пес прыгнул дакота на грудь, и тому пришлось с силой упереться в землю, чтобы Охитика его не опрокинул. Пес громко взвыл. Буланый тоже узнал черного волкодава. Он засопел и принялся щипать редкую траву.
– Он снова ест, – промолвил делавар.
Индейцы не скоро поскакали назад в форт. Они задержались за палисадом в загоне с лошадьми. Часовой не окликал их.
Делавар вернул дакота обоюдоострый кинжал с резной рукоятью. «Вот, возьми, – произнес он. – Это единственное оружие, которое тебе позволено иметь при себе. Я вытащил его из багажа полковника Джекмана, когда тот уезжал из форта. Наверное, он заметил пропажу только в гарнизоне и уже не стал выяснять, куда этот кинжал делся».
Дакота вложил свой верный кинжал в ножны.
На следующее утро, еще до того, как проснулся гарнизон форта, оба индейца, стоя на берегу реки, раздевались, чтобы искупаться. К ним подошел один из часовых, охранявших лошадей в загоне. Это был пожилой человек с густой окладистой бородой.
– Не стоит, – сказал он бывшему узнику. – Вода-то в реке ледяная, тут и простудиться недолго. Только-только на свободу вышел, а уже и жить надоело? Лучше приходи вон туда, в блокгауз. Я тебе принесу теплой воды. Мойся себе на здоровье, никто там тебе и слова не скажет.
Вождь не отвечал и, не обращая внимания на предостережение, прыгнул в воду и поплыл.
– Видано ли где такое безрассудство! – С сожалением покачал головой бородач. – У этих дикарей ну ни малой толики ума нет!
– Дакота не знают иного купанья, – объяснил Тобиас солдату. – Хотя у них есть парные, под конец они все равно плавают в реке.
– Вот именно, «под конец»! – И с этими словами добрый солдат вернулся к лошадям.
Тобиас вслед за дакота прыгнул в мелководную реку. Потом оба они обтерлись на берегу песком. Тело дакота сотрясала лихорадка, сердце стучало как бешеное, но когда он счистил с себя всю грязь, там, где она въелась особенно глубоко, даже вместе с кожей, то почувствовал себя человеком, которому удалось избежать пытки. Делавар дал дакота индейские леггины, мокасины и полосу ткани на пояс. Молодой вождь принял все эти дары. Однако он не отказался от своего пояса-вампума и запятнанной кровью праздничной крутки и снова надел их.
Поскольку индейцы остались наедине, дакота спросил на своем родном языке:
– Как мое имя могли узнать в Вашингтоне?
– За тебя вступился художник Моррис, которого вы, дакота, называете Далеко Летающей Птицей, Священным Жезлом. Он всегда был другом дакота и хотел спасти по крайней мере тебя, даже если не в силах был сделать ничего больше для вашего народа.
– Что стало с Кейт Смит?
– Дней десять тому назад ей представился случай уехать из форта вместе с семьей одного торговца. Роуч дал ей разрешение; он был рад от нее избавиться. По пути ее встретит вольный всадник Адамс, он о ней позаботится. Думаю, он возьмет ее в жены.
Когда совсем рассвело и гарнизон ожил, индейцы тронулись в путь, отправляясь в резервацию. Черный волкодав бежал рядом, не отставая от коней. Тобиас сказал, в каком направлении двигаться, но дакота поскакал первым, чтобы дать Буланому привычное первое место во главе отряда. Как хорошо знали конь и всадник эту местность! По этим лугам и песчаным пустошам, по этим холмам и пологим возвышенностям военный вождь Медвежьего племени более двух лет неутомимо водил своих соплеменников в атаки на гарнизон форта на Найобрэре и неизменно одерживал победы.
Делавар, пегий конь которого без понуканья пошел следом за первым всадником, во время скачки не сводил глаз с вождя и его буланого мустанга. Он различал только черные волосы дакота, высыхающие на ветру, запятнанную кровью, покрытую грязью куртку и исхудалую мускулистую руку, время от времени натягивающую удила и осаживающую Буланого, чтобы Пегий не отстал. Что станется с этим человеком? Как представляет он себе свою будущую жизнь? Сколько сможет он бездеятельно просидеть в резервации в вигваме, ожидая, когда доставят паек?
«Великая Тайна сотворила меня индейцем, но не предназначила для прозябания в агентстве», – заявил Татанка-Йотанка генералам на переговорах с Длинными Ножами. Так мог бы сказать о себе и Токей Ито.
В полдень, когда всадники дали коням недолго отдохнуть и дакота опустился на меховое одеяло рядом с Тобиасом, разведчик произнес, повинуясь собственному чувству долга:
– Токей Ито, если хочешь бежать до того, как мы достигнем резервации, я не буду тебе мешать.
– Думаешь, из резервации мне уже не спастись?
Делавар попытался догадаться по глазам Токей Ито, что думает он о своей судьбе. Во взгляде вождя читались сила и решимость, но истолковать его делавар не мог. Поэтому он ограничился тем, что сказал:
– Бежать, наверное, могут многие. Вот только не знают куда.
– Где разбиты вигвамы моих братьев? Тебе это известно?
– В крайней северо-западной части резервации, в бедленде.
– Выходит, примерно там, где резервация граничит с Черными холмами?
– Да.
Дакота на мгновение закрыл глаза. После того, что он только что узнал, он не хотел более ни задавать вопросы, ни отвечать на вопросы.
Возвращение
Когда всадники завидели невдалеке резервацию, было уже за полдень. Перед ними предстали здания агентства. Несколько готовых и недостроенных деревянных домов, изгородь, лошади, снующие туда-сюда люди – все производило впечатление хлопотливости и незавершенности. Возле главного здания агентства стояли фургоны, легкие повозки, запряженные мулами. Из них выгружали и переносили внутрь мешки, ящики, бочки. За работой надзирал человек, огромный рост и дородность которого бросались в глаза еще издали.
Дакота узнал в толстяке торговца и букмекера Джонни; с ним Токей Ито столкнулся однажды во время матча у форта Рэндалл.
Разгруженные фургоны подъезжали к длинному, низкому строению, мулов там выпрягали, а повозки составляли вместе. Тучный исполин Джонни проследил и за этой работой, а потом медленно направился назад и исчез в главном здании.
Индейцы поскакали к агентству. Черный пес, не отставая, бежал рядом. Тобиаса здесь хорошо знали, и потому двое часовых, выставленных у входа, пропустили его, не задавая никаких вопросов. Индейцы отвели своих коней к другим лошадям в загон. Потом Тобиас зашагал не к основному входу в главное здание, а к маленькой боковой двери. За ней оказалась темная передняя, а уже оттуда индейцы попали в неожиданно просторный салун. Керосиновая лампа, поставленная на один из грубо сколоченных столов, заливала зал уютным светом. За стенами уже сгущались вечерние сумерки, а единственное окно в зале салуна было маленьким, да к тому же еще занавешено, и потому пропускало внутрь мало света, а слабый свет керосинки почти не проникал во двор. На полках вдоль стен стояли кружки, миски, стаканы и горшки. У задней стены в правом углу был выложен очаг. Перед ним, спиной к входящим, стоял великан Джонни. Когда дверь со стуком захлопнулась, он даже не обернулся. У очага к стене было прислонено большое допотопное ружье.