Индейцы направились в угол напротив очага и сели там на скамью, встроенную в стену. Охитика улегся под ногами у хозяина.
По-видимому, Джонни пришлось по вкусу, что его посетители ведут себя тихо. Он положил ложкой на сковороду очередной большой ком жира. Жир растаял, образовав шипящее и скворчащее озерцо вокруг жарящегося посередине куска мяса. Индейцы тем временем могли спокойно рассмотреть Джонни. На лице его прежде всего обращали на себя внимание толстые щеки, меж которых утопал шишковатый, бугристый нос. Жидкие волосы на круглой голове были тщательно разделены на пробор и уложены при помощи немалого количества помады. Он снял куртку и засучил рукава рубахи, обнажив сильные, похожие на древесные стволы, руки.
Когда ребрышки на сковороде поджарились, Джонни обернулся на индейцев, молча покуривавших трубки. Он снял со стенной полки три чисто выскобленных деревянных блюда и, взяв их и сковороду, направился к столу возле скамьи. Он со стуком расставил блюда, водрузил закопченную сковороду на доску посреди стола и опустился на табурет, который по сравнению с его массивным телом казался совсем крохотным и хрупким. Он достал нож и из четырех кусков мяса, лежавших на сковороде, положил по одному на блюда своих гостей.
– Жарил-то я себе, – произнес он хриплым голосом пьяницы, – но тут и вам хватит.
Все принялись за еду. Вскоре от поделенного на троих пайка ничего не осталось. Хозяин салуна унес посуду, вернулся с большой кружкой бренди, разлил его по стаканам и подвинул стаканы индейцам. Свой собственный он осушил залпом. Стоило ему выпить, как лицо его оживилось.
– А ну, выкладывай, Тобиас!
– Да нет никаких новостей, – пробормотал делавар себе под нос. – А как дела у тебя? Хорошо зарабатываешь?
Хозяин салуна снова налил себе бренди и одним глотком осушил стакан, так что его адамово яблоко напряженно задвигалось вверх-вниз. Он пригнулся, подавшись над столом к своим собеседникам; они ощутили исходящий от него запах алкоголя.
– Какое там «зарабатываешь»! Здесь зарабатывает только один: по-настоящему проворачивает дела и неплохо наживается на поставках из агентства для индейцев только Фредди Красный Лис! Ему и золото больше искать не нужно, он на одной поставке зарабатывает больше, чем бедный золотоискатель за год. Но мне он еще ни доллара не дал, мерзавец! Думаете, я долго буду это терпеть?
– Пожалуйся агенту, – посоветовал Джонни делавар.
– Это расфуфыренному господину офицеру-то, который сюда и носа не кажет? Да уж лучше я поостерегусь да прикушу язык! – Трактирщик произнес это с озабоченным видом. – Красный Лис, между нами говоря, – сущая каналья, он и сегодня, недолго думая, кого угодно хладнокровно зарежет ночью. Нет, мне с этим малым тягаться не по плечу. Лучше подождать. А глядишь, тем временем и у меня в мошне заведутся денежки. Ко мне ведь все заглядывают, а в такой холод всем приходится пить больше обычного – что бледнолицым, что краснокожим.
– Но дакота в резервации пить строго запрещено.
Трактирщик оглушительно расхохотался:
– Потому-то господа лагерные полицейские и оставляют у меня кругленькие суммы!
Джонни снова налил себе бренди. Постепенно голова его опустилась на грудь, и он задремал. Однако вскоре он снова встрепенулся. По-видимому, он не забыл, о чем говорил со своими посетителями.
– Штука в том, что сейчас все они здесь: верховный вождь Кровавый Томагавк, «Дакота и компания», – сообщил он. – Они явились к Фредди Красному Лису пожаловаться: мол, индейцы в резервации голодают, мол, на пайке, что им поставляют, прожить невозможно. Они подают официальную жалобу, и теперь-то уж он так просто не отвертится, вышвырнуть их ему будет потруднее, чем в прошлый раз. Верно, придется ему часок-другой выслушивать их сетования.
– Шонка тоже с ними? – продолжал допытываться Тобиас.
– А как же. Без Шонки точно не обойдется. Уж об этом-то позаботится Красный Лис, ведь Шонка всегда принимает его сторону.
– Выходит, пока к Фредди попасть нельзя?
– Нет, пока не выйдет. А не можешь уладить дело с кем-нибудь другим? Речь-то о чем идет?
– Вот велено сообщить о приезде моего друга Харри.
Хозяин салуна внимательно оглядел дакота:
– Харри? Уж не тот ли это Харри, что напал на транспорт с оружием и взорвал форт на Найобрэре?
– Да, – с улыбкой подтвердил Тобиас.
– И это он так долго просидел в плену? Если тебе важно покончить с этим как можно скорее, то стоит угостить секретаря. Он сегодня случайно оказался на месте.
– Я ему заплачу. Лучше всего через тебя?
– Да, готов тебе услужить. Давай сюда свою писанину.
Тобиас извлек на свет божий бумагу.
– Пусть только напишет внизу, что, мол, видел это послание и что не возражает, чтобы Харри Токей Ито вернулся в свое Медвежье племя.
– Что ж, думаю, за этим дело не станет.
Хозяин салуна взял бумагу и ушел.
Вернулся он скоро.
– Сожалею, – сказал он, с соболезнующим видом пожав плечами. – Чарли куда-то отлучился. Придется еще немного подождать.
Во дворе послышались голоса. Дверь распахнулась, и в салун хлынул поток холодного воздуха. В комнату ввалились с полдюжины вооруженных до зубов мужчин в кожаных куртках и в шубах, в ярких шейных косынках. Дакота узнал среди них Луи Канадца и Питта с Изуродованным Носом.
– Здорово, Джонни! – закричали новые посетители хозяину салуна, который медленно, с достоинством поднялся с места. – А ну, давай нам выпить, да побыстрее! А что у тебя найдется поесть, а, откормленный бык? – Явившиеся оглушительно загрохотали сапогами по дощатому полу. Попав в тепло и ощутив соблазнительные запахи бренди и жареного мяса, они развеселились, затопотали в такт и захохотали. – Эй, пошевеливайся, пошевеливайся, Джонни! – Нараспев прокричали они хором. – Неси бренди, бренди, окорок медвежий!
Трактирщик не терял спокойствия и оставался невозмутим. Он достал с полки шесть стаканов, выстроил в ряд на столе и разлил по ним бренди, не расплескав ни капли. Его мясистые ручищи были куда проворнее и ловчее, чем могло показаться на первый взгляд. Гости сгрудились у стола, схватили дешевое пойло и осушили стаканы. Даже самый молодой из шестерых, пригожий юноша лет шестнадцати, не задумываясь последовал примеру своих старших товарищей.
Джонни принес четыре больших копченых медвежьих окорока. Два он нес на руках, прижав к плечам, словно маленьких детей, а еще два тащил, взяв за кость.
– Добрый вечер, джентльмены! Неужели вы хотите сказать, что я кормлю вас не лучше, чем Фредди – своих краснокожих?
Вошедшие рассмеялись еще громче. Луи подбросил в воздух свою бобровую шапку, обнажив голову, и оказалось, что волосы у него были черные, до плеч.
– Джонни-Жан, милый мой, – воскликнул он с французским акцентом, который редко приходилось слышать местным солдатам и вольным всадникам, – советуем угостить нас получше! А не то наш Питт сам забьет тебя на мясо и поджарит на сковороде. Не хотелось бы терять тебя, Жан!
Хозяин салуна тем временем нарезал окорока, раздал посетителям, и те с жадностью набросились на еду. Снова наполнили стаканы. Хозяин, как старый знакомый, по-приятельски уселся рядом с канадцем и тоже принялся поглощать мясо.
– Джонни-Жан, милый мой, – говорил стройный длинноволосый канадец, пережевывая ветчину, – сегодня мы прощаемся! Понимаешь? Ты должен угостить нас бесплатно! А хорошенькому юнцу Филиппу дать двойной паек! Я его опекаю, он мой протеже, и он еще растет!
– Прощаемся? – недовольно поморщился хозяин салуна. – Что это значит?
– Видишь ли, дорогой мой Жан, нас распустили. Неистовый Конь побежден, война завершилась, и лихие рубаки вроде нас Фредди больше не нужны. Он сказал, что лучше уж сам пропьет те доллары, что нам платил. Он отсылает нас прочь, даже не выплатив денежного довольствия, положенного нам по закону. О, милый мой Джонни-Жан, куда катится мир! Фредди думает, что краснокожие предатели обойдутся ему дешевле, и учреждает лагерную полицию из индейцев. – Луи отрезал себе еще один большой кусок ветчины. – А вот я ухожу. Отправлюсь туда, где люди еще не забыли, что такое честность и порядочность.
Он принялся насвистывать печальную мелодию.
– Джонни-Жан, милый мой, ты бывал в Канаде?
– А там можно заработать больше, чем здесь?
– Джонни-Жан, ты не способен ощутить печаль, ты начисто лишен поэзии, ты просто большой хряк у полного корыта. А вот мой отец был охотником и вояжёром[11]; он уехать из Франции и перебраться в Канаду. В Канаде так прекрасно, вот где настоящая жизнь!
– Да, – вставил Тобиас-делавар, – Канада еще свободна.
Предводитель вольных всадников поднялся с места. Он рад был найти родственную душу.
– Мой краснокожий брат, ты бывал у меня на родине, в Канаде? Мой отец был вояжером в Канаде, торговал хорошими вещами. У него была большая лодка, и мы плавали на ней по «grand lacs», по Великим озерам, когда я был еще «enfant», совсем маленьким. Мой отец пел, и моя мать пела, и все мы очень веселились. А краснокожие были нам как родные, как лучшие друзья.
В Канаде настоящая жизнь! Не знаю, почему я уехать оттуда, но зря, зря я это сделать! Теперь я здесь, но здесь мне не по нраву. Не вернуться ли мне опять в Канаду? Да? Фредди – чудовище, у него нет сердца, он уволил меня после того, как я победить сиу-дакота. Но краснокожие мои друзья, они любят свободу, как и я! Зачем же я стрелял в них, зачем убивал?
Канадец выпил еще, тщась утопить в бренди свою тоску. Единственным вольным всадником, который ему внимал, был юный Филипп. Остальные уже закурили трубки и с криками, оглушительно стуча кулаком по столу, принялись играть в кости на жалкие остатки своей удачи.
Питт подмигнул Джонни.
– Слушай, приятель… У тебя не найдется для меня местечка? В этом тепленьком хлеву?.. Я мог бы разливать пойло. Фредди говорил…
– Мне нет дела, что он там говорил! – грубо оборвал его Джонни. – Лучше бы ты сидел у себя на Найобрэре!