– Что ты намерен делать?
– А что ты мне посоветуешь?
В ответ Тачунка-Витко, каждый день снова и снова с трудом принуждавший свой ум и свою душу принять жестокую, трагическую участь своего народа, с неменьшим усилием приказал себе произнести горькие слова:
– Нас заставляют жить здесь, как койотов, без оружия, всеми презираемых, нищенствующих. Говорят, мне надо поехать в Вашингтон на переговоры к Великому Отцу всех бледнолицых. Но я покоряюсь одной лишь Великой Тайне; я не признаю над собой власти Белого Отца и не покину своих братьев. Словно кровожадные рыси, вачичун подстерегают меня, дожидаясь своего часа, чтобы предательски убить меня и рассеять нас, а потом загнать в какую-нибудь тюрьму моих воинов. В окрестные вигвамы они подселили к нам предателей. Я не имею права приютить тебя, Токей Ито, брат мой.
– А сам ты останешься здесь?
На этот вопрос, заданный мгновенно, почти резким тоном, Тачунка-Витко отвечал, помедлив, но твердо и решительно.
– Останусь. Вождь не бросает своих воинов. К тому же я не могу опять увести своих людей. Нас было две тысячи, и мы были вооружены. Если мы сейчас восстанем еще раз, безоружные, это окажется еще более бессмысленным, чем…
Тут вождь замолчал и прислушался. Токей Ито тоже стал вслушиваться в шум, доносящийся снаружи. В лагере воцарилось беспокойство. До вождей донеслись голоса, явно принадлежащие драгунам. К вигваму приблизились шаги, сначала легкие, потом другие, тяжелые.
Вожди, не вставая с мест, продолжали курить. Женщина как ни в чем не бывало выполняла свою работу.
Полог вигвама приподнялся, и на пороге вырос индеец в пестрой одежде, столь любимой приспешниками бледнолицых. За его спиной виднелись трое драгун с пистолетами на взводе.
– Кто ты и что ты тут делаешь? – спросил индеец незнакомца на языке дакота.
– Скаут и уполномоченный Дугласа Финли, – ответил молодой вождь по-английски, обращаясь к драгунам и не поднимаясь на ноги.
– Предъяви бумаги!
– Бумаги, о шелудивый койот без сердца и почек, я предъявлю не тебе, а капитану.
С этими словами Токей Ито встал и медленно, с наигранным спокойствием, двинулся к выходу. Драгуны снова убрали пистолеты в кобуру. Молодой вождь, воспользовавшись удобным моментом, бросился на изменника и одним ловким уларом опрокинул в снег. Только тут дал он волю своему гневу и, тотчас же словно бы успокоившись, с дружелюбной и одновременно многозначительной улыбкой обратился к драгунам:
– Где капитан?
С этими словами он извлек откуда-то визитную карточку фирмы, украшенную печатями, и, поигрывая ею, дал солдатам понять, что в руках у него – важный документ, дающий ему всяческие полномочия.
– Ну хорошо! – сказал один из солдат. – А что ты делаешь в вигваме Неистового Коня?
– Хочу выторговать у него пару вещиц лично для Финли-младшего. Но Неистовый Конь так просто не уступает, дело идет медленно.
Драгуны не имели понятия, кто такой Финли, но не решились усомниться в том, что он как-то связан с комендатурой и наверняка важная птица.
– А куда поедешь отсюда?
– В форт, а завтра утром с курьерской почтой опять в дорогу. По поручению капитана Элсуорти.
– Спасибо.
Трое драгун удалились.
Токей Ито снова подсел к Тачунке-Витко.
– Ваши предатели не дремлют, – произнес он. – Теперь я должен получить от тебя что-то, якобы в уплату за консервы и говядину, чтобы все выглядело правдоподобно. А не то меня в чем-то заподозрят.
– Что это за говядина?
Токей Ито открыл одну кожаную переметную суму и принялся выгружать ее содержимое.
Женщина удивленно глядела, как он выкладывает провизию.
– Они велели тебе передать нам наш паек? – спросил Тачунка-Витко.
– Это не паек. Пайки твои люди получат завтра возле форта. Однако никто не сможет обвинить тебя в воровстве. Вот, возьми! – Токей Ито протянул вождю визитную карточку с печатями; на ней было указано количество вручаемых ему продуктов.
– Чем же нам расплатиться за провизию? У нас мало что осталось. Во время боев и отступления нам пришлось бросить почти все наше имущество. – Тачунка-Витко закусил губу.
– Вам ничем не придется расплачиваться, брат мой. Если бы дошло до этого, я отдал бы в уплату собственные вещи. Стервятники не получат предметы, на которых запечатлены свидетельства наших подвигов. Пусть твоя мать распишет какие-нибудь ненужные кожи. Времени до вечера на это хватит. Финли все равно не понимает наших обычаев и нашего искусства; он все купит.
– А ты хорошо знаешь вачичун, брат мой.
– За все, что я о них знаю, я заплатил кровью.
Вождь жестом велел матери последовать совету Токей Ито, и она отправилась в деревню поискать по детям и родичам кожу и краски и поведать им, что за это они получат свежее мясо.
Вожди снова остались наедине.
Токей Ито извлек табак, подаренный Тобиасом, и поделился им с Тачункой-Витко. За стенами вигвама беззвучно падал снег. Полумрак внутри вигвама не рассеялся даже в полдень. Токей Ито хотел вытянуться на голом полу, чтобы поспать, так как вечером и ночью ему предстояли новые испытания. Вождь дал ему одеяло, и хотя оно было шерстяное, тонкое и не очень-то спасало от холода, Токей Ито взял его, тронутый едва ли не до слез, ведь Тачунка-Витко заботился о нем как брат. Измученный и уставший, молодой вождь заснул, а когда проснулся, ему показалось, будто дышится ему легче, а лихорадка его спáла.
Женщина разожгла огонь, дым потянулся в вытяжное отверстие. Она принесла кожаные полотнища и отрез хлопковой ткани и стала расписывать их красками. Обыкновенно эту работу выполняли не женщины, а мужчины; женщины расписывали горшки и вышивали одежду, но не запечатлевали историю мужских подвигов. Тачунка-Витко и Токей Ито следили за тем, какие знаки наносит она на кожу и материю. Знаки эти считались колдовскими, они складывались в злобные заклинания, проклятия, которые обрушивали на своих поработителей побежденные, оболганные и гонимые.
Токей Ито отрезал несколько полосок свежей говядины и поджарил их Тачунке-Витко и себе. Когда женщина, завершив свою работу, сложила и убрала в кожаные сумы расписанные полотнища, он уделил мяса и ей и открыл ножом две банки консервов. От них исходил приятный запах; солонина оказалась сочной.
Однако женщина не стала лакомиться мясом, а понесла его детям в палаточный лагерь.
– Могу я разделить остальное по всем вигвамам, как обычно? – спросил Тачунка-Витко.
– Конечно. Это не все; согласно бухгалтерским книгам, вам причитается еще паек.
Проходили часы. Вожди знали, что вечером им предстоит проститься навсегда.
Снег перестал. Облака полностью рассеялись, и закатное солнце озарило снежные сугробы, превратив в неярко поблескивающее золото.
– Что ты мне посоветуешь? Куда пошлет меня твое слово, вождь?
– А что ты намерен делать, Токей Ито, Сын Большой Медведицы?
– Я скажу тебе, Тачунка-Витко. Но сначала объясни мне, как они смогли одолеть вас и взять в плен после того, как вы одержали столько побед? Сначала мои уши должны услышать об этом, а уж потом мой язык произнесет, что я думаю сделать.
– Нас было восемь тысяч, мужчин, женщин и детей, – опять заговорил Тачунка-Витко медленно, ведь печальные воспоминания пробуждали в его душе боль. – Во главе наших воинов стояли мы с Татанкой-Йотанкой. Мы одержали победу и убили Длинных Ножей, что напали на нас, но на их место пришли новые отряды, а у нас кончились патроны. Мы разделились, чтобы тем самым расколоть и сбить с толку Длинных Ножей. Татанка-Йотанка под прикрытием пожара в прерии, который он сам же и приказал разжечь, отступил на север; не знаю, куда именно; не знаю, далеко ли он ушел. Более мы не имели вестей друг от друга. Я хотел спрятать своих воинов от Длинных Ножей и увести их в Канаду; нас осталось две тысячи. Но предателей везде развелось много, и потому генерал Майлз и его люди нашли нас на реке Тонг, при ее впадении в реку Желтых Камней. Они стали стрелять по нам из толстых труб; наши воины и наши мустанги погибали под огнем и под градом заостренных осколков железа. И все-таки мы не сдавались. У многих из нас не осталось иного оружия, кроме боевых топоров. Некоторые попали в плен. Вокруг еще лежал глубокий снег. Нам пришлось бросить много вигвамов и бо́льшую часть имущества; наши мустанги падали, обессиленные, наши дети замерзали, стрелять из ружей мы уже не могли. Те, кого взяли в плен, вернулись к нам сытые и стали рассказывать о доброте бледнолицых. Тут сердца наших воинов преисполнились скорби, и другие вожди принялись умолять меня сложить оружие, пока мы не потеряли всех наших детей. Так мы сдались Длинным Ножам.
Тачунка-Витко замолчал и через несколько мгновений с усилием заставил себя заговорить снова:
– Длинные Ножи сбросили маску и показали нам свое истинное лицо. По снегу и по льду пригнали они нас сюда. Здесь ты и нашел нас, Токей Ито. Ты достаточно видел и все слышал. Что ты намерен делать?
– Сыновья Большой Медведицы уйдут на север за Миссури.
– Ты все слышал.
– Хау. В наших вигвамах осталось немногим более сотни мужчин, женщин и детей. Найти нас будет нелегко, и Длинные Ножи не выставят пушки против нас, горстки индейцев. Я уйду на север.
– По снегу?
– Даже по снегу.
– Ты на такое отважишься?
– Я сказал, хау.
Токей Ито встал.
Вожди еще раз обнялись, и из глаз Тачунки-Витко хлынули слезы, ведь в этот день он обрел друга, которого желал бы назвать братом, и тотчас же снова утратил.
Последний раз поглядели они друг на друга, последний раз пожали друг другу руки, и каждый навсегда сохранил в памяти облик своего соратника и тепло его ладоней. В этой последней встрече оба они черпали силы, которые еще долго будут поддерживать их и после разлуки, и младший почувствовал, что теперь в душе его затеплилась надежда, которую он сохранит и передаст своим соплеменникам.
Тачунка-Витко проводил своего гостя до порога. Солнце зашло, на землю легли глубокие тени, засвистел ночной ве