тер. Верховный вождь подарил младшему свою сигнальную дудку, свою маленькую красную трубку войны и клочок тоненькой кожи. На коже был изображен его тотем, которому отныне полагалось принадлежать тому, кто стал Тачунке-Витко братом и унаследовал его силу.
– Если Длинные Ножи убьют меня здесь, – промолвил напоследок вождь, – воспитай наших мальчиков так, чтобы они не стыдились своих отцов.
– Твое имя не будет забыто, Тачунка-Витко, – хрипло произнес молодой дакота. Рука его, привыкшая к оружию, сжалась в кулак.
Токей Ито сел на лошадь, хорошо вычищенную, смирную и зябнущую на холоде. Но при этом он вспоминал своего Буланого, который дожидался своего хозяина. Тотем, сигнальную дудку и трубку войны он спрятал в пояс-вампум, некогда подаренный ему в память о покойном вожде Оцеоле.
Потом он погнал своего коня, торопясь вернуться в агентство и в салун Джонни. Он застал на месте делавара, и тот отчитался ему обо всем, что произошло в его отсутствие. Все случилось так, как и предсказывал Токей Ито. Кровавый Томагавк со своими людьми, пристыженные, убрались восвояси. Фред Кларк – Красный Лис – пока ничего не узнал, в том числе и от секретаря Чарли. Шонка пережил алкогольное отравление. Он бранился, бушевал и намеревался с помощью отряда из трех человек подчинить себе Медвежье племя, чтобы вернуть в форт самовольно отлучившегося Токей Ито, а если он окажет сопротивление, то и убить.
Выслушав все это в подробностях, Токей Ито снова расстался с Тобиасом.
Он пустил Буланого быстрым галопом и вскоре скрылся из глаз делавара, смотревшего ему вслед.
Он скакал по слегка присыпанной снегом прерии. Завывал ветер, а на освобожденном узнике была только тонкая летняя куртка. Согревала его лихорадка. Даже самый грубый и суровый военный врач сказал бы дакота, что такая скачка равносильна смертному приговору. Но в это мгновение индеец не думал о смерти. Он ощущал, что под копытами его мустанга – земля прерии; перед ним простиралась туманная даль, которую он помнил с тех пор, как впервые открыл глаза, а в душе его жило одно имя: Тачунка-Витко.
Буланый шел равномерным, упругим шагом, пружиня и покачиваясь всем телом. Он привык ненавидеть все, от чего только исходил запах бледнолицых, загона и конюшни, и теперь пытался проявлять дикий, буйный, неукротимый нрав объявленного вне закона разбойника-аутло, от которого всадник некогда отучил его твердой рукой и тихими песнями.
Одинокий всадник знал, что может достичь своей далекой цели, опередив преследователей, только благодаря резвому, быстроногому скакуну, с которым он ощущал себя единым целым. Он преодолел длинный отрезок пути по равнине, огибая отроги Черных холмов, и достиг ложбины между горными цепями, в бесплодной, пустынной прерии, откуда начиналась северо-западная граница резервации. Зимнее солнце освещало серо-желтую землю. Здесь произрастала жесткая трава, юкка и кактусы. Воды в этих краях было мало, и когда они нашли одно из немногих здешних озерец, дакота дал коню напиться вволю. Сам он взошел на гребень ближайшего холма окинуть взором местность и прислушаться. Нельзя было исключать, что пограничную область резервации патрулирует кавалерия.
Однако в пустыне по-прежнему все оставалось тихо. Насколько хватало глаз, ничто не шелохнулось.
День клонился к вечеру. Подул ледяной ветер. Токей Ито продолжил путь. Холмы теперь встречались более отвесные. Вокруг раскинулась песчаная, засушливая равнина, перебиваемая изъеденными ветром и непогодой, голыми скалами. На западе зашло солнце; только на горизонте вырисовывались еще поросшие лесом хребты Черных холмов.
Поздно вечером дакота снова устроил привал. Он остановил Буланого у подножия утеса. Конь принялся щипать пучки травы, с трудом пробивавшейся из песка и замерзшей глинистой почвы. Охитика держался возле мустанга; язык свисал у него из пасти.
Возвращаясь домой, индеец взобрался на утес и стал вглядываться в окружающую местность.
Вдали он заметил остатки заболоченного пруда; последняя влага на дне его подернулась тонкой ледяной коркой. Там стояли вигвамы, а на восточной оконечности лагеря пасся табун лошадей. Дакота внимательно вслушался и в совершенной тишине различил вой голодных псов, доносящийся из деревни. Он увидел отдельных людей, мужчин, женщин и детей, но не смог издали узнать ни одного из них. Казалось, они ходят туда-сюда, словно напоследок высматривая кого-то под вечер.
Вероятно, это и была деревня Медвежьего племени. Между утесом, с которого озирал окрестности Токей Ито, и вигвамами еще пролегала плоская складка почвы. Дакота решил использовать ее как следующий наблюдательный пункт. Он оставил коня и пса, а сам подкрался поближе к деревне. Он прополз по гребню этой небольшой возвышенности, припал к земле и теперь мог обозревать деревню во всех подробностях. Он узнал каждый вигвам и понял, что его собственного шатра в деревне нет.
Он заметил четверых детей, двоих мальчиков и двух девочек. Они возились вокруг горы консервных банок, и северный ветер донес до Токей Ито исходящее от этих консервов зловоние протухшего мяса. Дети выстроили из банок три пирамиды, поставив их так, чтобы каждый, кто приближается к деревне со стороны агентства, мог увидеть и обонять эти банки. Так они приветствовали всех уполномоченных агента и Красного Лиса.
Псы дрались за останки палой коровы. Тишину не оглашала ни песня, ни напев флейты, ни бой барабана. В этой деревне голодных и порабощенных царила мертвая тишина.
Неподалеку от детей прошел, хромая, один-единственный деревенский житель.
Токей Ито узнал этого человека. Волосы у него были курчавые, и этим он отличался от всех остальных дакота. Вождь, вернувшийся домой, узнал также и детей, предводителей отряда Молодых Собак Хапеду и Часке и подруг Грозовое Облако и Ящерку. Однако он решил еще подождать. Прошло немало времени, и когда у вигвамов по-прежнему никто больше не показался, он прокричал вороной. Чапа Курчавые Волосы замер, вскинул голову, стал искать глазами птицу, и дети тоже, подняв головы, принялись выискивать ворону. Может быть, они и удивились, не увидев птицы, но, вероятно, не осознали, что это кто-то подражает крику вороны. Прежде, будучи свободными, они наверняка проявили бы бо́льшую осторожность. Но теперь все чувства их притупились.
Тем временем полог одного вигвама приподнялся, и из него вышла девушка. Волосы у нее были коротко острижены и доходили только до плеч. Она прислушалась. Может быть, она услышала крик вороны? Наверняка она различила его и поняла, что за ним скрывается. Словно бесцельно пошла она прочь от вигвамов, к возвышенности, на которой затаился распростертый Токей Ито. Он узнал свою сестру Уинону и теперь отчетливо различал ее черты. Глаза ее на изможденном лице казались больше, чем прежде.
Она поднялась на гребень земляной складки, овеваемая ветром.
Соскользнув немного вниз, Токей Ито успел спуститься по склону холма, обращенного прочь от деревни, и сейчас встал в полный рост, не опасаясь, что его увидит кто-нибудь из обитателей вигвамов. Сестра пришла к нему.
Когда перед Уиноной предстал тот, кого все считали умершим, но кто в ее грезах и видениях снова и снова являлся ей живым, ей показалось, что сердце у нее вот-вот разорвется. Встреча брата и сестры была столь же безмолвной, сколь и некогда прощание.
Помолчав некоторое время, Токей Ито кратко, глухим голосом, спросил:
– В ваших вигвамах есть предатели?
– Предатели куда-то ускакали по поручению Длинных Ножей. В деревне осталась Роза, жена Шонки, но она не проронит ни слова.
– Пойдем!
Брат и сестра перебрались через гребень холма и по его склону направились в деревню. Путь им предстоял совсем недолгий, но они шли неторопливо. Токей Ито смотрел на сестру, и с каждым замедленным, неспешным шагом его переполняло ликование, ведь он возвращался к родным и близким. А Уинона смотрела на брата и с каждым замедленным, неспешным шагом ощущала неописуемую, несказанную радость, которую не могла даже в полной мере осознать.
Наконец брат и сестра столкнулись с Чапой Курчавые Волосы, который потрясенно воззрился на них.
– Это ты?!
Чапа потер глаза, словно желая убедиться, что зрение ему не изменяет.
– Пойдем, мой брат, мой вождь, – пойдем в вигвам Четансапы.
Четверо детей смотрели вслед вождю, его сестре и другу, пока те не исчезли в шатре названного воина. Мальчикам и девочкам показалось, будто они стали свидетелями чуда, того самого, наступления которого всегда ждала Уинона. Ее брат вернулся. Это было непостижимое, великое мгновение.
Войдя вместе с Курчавыми Волосами и Уиноной в большой шатер, молодой вождь тотчас же в полумраке стал искать глазами хозяина. Но Четансапы там не оказалось. Одна лишь жена его, Монгшонгша, сидела с безучастным видом, непрерывно поглаживая пустую детскую колыбель. На ободе, укрепленном на переносной колыбели для защиты детской головки, еще висели между черными перьями игрушки, которые недавно трогали и теребили детские ручки.
Токей Ито и Чапа Курчавые Волосы опустились на пол у огня. Уинона подсела к Монгшонгше.
– Ты вернулся. – С этими словами Чапа глубоко вздохнул. – Ты вернулся сюда, к нам.
Сестра принесла брату туесок ягод. Токей Ито съел угощение.
– Вы забили еще не всех своих мустангов, – наконец произнес молодой вождь, и ни один из тех, кто слышал эти слова, не догадывался, почему он тотчас же заговорил именно о лошадях.
– Хавандшита, шаман, этому воспротивился. Он постановил, чтобы сначала умерли от голода мы, а уж потом кони, – поделился Чапа Курчавые Волосы.
– А вы хотите умереть здесь от голода?
Вождь заговорил отрывисто и резко, словно перед боем. Он сидел напротив друга юности, но не мог забыть, что пребывает среди людей, которые разрушили его вигвам, пока он был в плену.
– Умереть от голода? – повторил Чапа, несколько сбитый с толку, попеременно ощущая то радость и умиление, то затаенное негодование. – Умереть от голода? А кому есть до этого дело, кроме тебя? В глазах Длинных Ножей хороший дакота – это мертвый дакота.