— А вы откуда о них знаете?! — насторожился Новицкий.
— Так ли уж это важно, откуда? — отмахнулся Лазарев. — Знаю, поверьте. Так вот, раньше мы были востребованы, я имею в виду имперское и советское время, тогда у нас был хотя бы какой-то шанс что-то сделать в жизни — не для себя, как вы понимаете. А затем… — он поморщился. — Да что мне вам рассказывать, а то вы не знаете о том, что стало. У мира был шанс, и этот шанс звался Россией, но мы его бездарно упустили, позволив навязать себе изначально чуждый нам звериный эгоизм, когда каждый только за себя. В лучшем случае, за свою семью, но это уже неважно. Так почему те, кто не захотел становиться бездушным, должны отвечать за тех, кто поддался соблазну? Творец дал людям право выбора, но и ответственность за свой выбор тоже. Почему вы считаете, что отвечать за свои преступления должен не преступник, а кто-то другой?
— Я так не считаю! — возмутился полковник. — Но объясните мне, почему кое-кто все же находил себя? Шел в армию, в искусство или куда еще! Почему же большинство подалось в неформалы, которые не приносили обществу никакой пользы?!
— А потому, что нам слишком противно постоянно сталкиваться с дерьмом, с миром, где все покупается и продается! — жестко отрезал гляциолог. — Мы пытались донести до людей хоть что-то, но нас никто не слушал! Нас объявляли сумасшедшими или просто игнорировали, продолжая рвать и хапать любой ценой. Неужели же никому не приходило в голову, что в могилу с собой ничего из нахапанного не унесешь?! И Богу не предъявишь счет в банке!
Его слова больно ударили Новицкого, он сам все это понимал, но сжимал зубы и терпел, искренне считая, что служит Родине, что это его долг, а кто там у власти — неважно. Возможно потому, что в верхах знали о его обостренном чувстве долга, ему и доверили фактически руководство страной во время этого страшного кризиса. Но полковник видел, что творится вокруг, вот только ничего не мог противопоставить этому. На его памяти тех, кто пытался бороться с системой, просто давили, походя давили. Вот он и старался сделать на своем месте хоть что-нибудь. И делал!
— Хорошо, пусть так… — глухо сказал Новицкий. — Но неужели в нашем мире ничего хорошего нет? Ведь неправда же! Сколько прекрасного создано! Какие книги и какая музыка написаны! Какие люди жили! И что, все напрасно?..
— Главное ведь не созданное, а человеческие души, — грустно ответил гляциолог. — А они сейчас превратились в такое…
Он поежился и добавил:
— Смотрите, как выглядит ноосфера Земли!
Перед внутренним взором Новицкого появился вращающийся туманный шар, на котором смутно виднелись очертания материков. А затем этот шар затянуло что-то настолько омерзительное, что для описания не нашлось бы слов ни в одном из языков мира. Это нечто проникало всюду, везде протягивало свои щупальца, от одного вида которых полковника передергивало. Земля начала судорожно биться, но нечто не отпускало ее, все плотнее сжимая в своих жутких объятиях. И наконец несчастный мир не выдержал и закричал от боли, этот пронзительный неслышный крик так шарахнул по нервам, что Новицкий сам едва не вскрикнул, сдержавшись только крайним напряжением воли.
— Что это было?! — ошалело прохрипел он.
— Это так Земля кричит в последние годы! — движением руки Лазарев погасил изображение и снова отпил коньяка. — Глотните тоже, вам сейчас нужно.
Полковник послушно опустошил стакан, не почувствовав вкуса, а затем требовательно уставился на гляциолога.
— Думаете, никто не услышал этот крик? — глухо спросил тот. — Думаете, Земля одинока? Ни в коем случае! Она связана с другими мирами, и они тоже ощущают весь этот ужас…
Он укоризненно покачал головой и продолжил:
— Но нам попытались помочь, дали еще один, на сей раз — последний шанс. И это — ясноглазые дети. А что мы сделали? Вам напомнить случившееся в Саудовской Аравии? Или ваши же попытки собрать всех ясноглазых в специнтернатах?
— Не надо мне этого напоминать… — перекосило Новицкого. — И что теперь?.. Все кончено?
— Думаю, этот мир мог ждать огненный шторм, — как-то странно посмотрел на него Лазарев. — Одновременно возникли бы тысячи вулканов, и планета очистила бы себя от причиняющих ей боль. Именно это мы пытаемся предотвратить, — в его голосе появилась укоризна. — А вы за нами охоту устроили…
— Так неужели нельзя было объяснить?!! — взорвался полковник. — Мы бы помогли всем, чем только можно, а не мешали! Мы же думали, что вы срываете печати Апокалипсиса! И готовы были на все, чтобы этого не допустить!
— А вы нас послушали бы? — скептически посмотрел на него гляциолог. — Вы поверили бы мне? Молчите? Вот-вот…
— Не поверил бы… — опустил голову Новицкий. — Но хотя бы попытался проверить.
— Каким образом? — поставил его в тупик этим вопросом Лазарев. — Ведь мои слова рушат саму основу, на которой стоит цивилизация потребления. Поймите, она тупиковая, у нее нет будущего! Впрочем, бывает, что такая псевдоцивилизация выбирается из колыбели, но ничем хорошим это никогда не кончалось. Дело в том, что социум или становится не конкурентным, или гибнет — третьего не дано. Тысячи пророков разных религий и народов пытались донести до людей казалось бы простую истину — не делай другому того, чего не хочешь получить сам! Неужели это так сложно? Но люди продолжали идти по головам друг друга, чтобы безнаказанно хапать. И вот вам результат!
— Каков же итог?.. — с трудом заставил себя казаться спокойным полковник.
— Пока трудно сказать, — пожал плечами гляциолог. — Есть несколько вариантов. Мы потому так и спешим инициировать всех, кто способен уйти, что не уверены успеем ли. А если не успеем и не сможем сорвать печати — да, мы именно срываем печати, только не с целью уничтожить мир, а с целью дать ему хоть какой-то шанс — то может сработать худший вариант.
— А если сумеете? Что тогда?
— Земля будет жить. И люди будут. Да — другие! Но будут. «Ценности» мира, где пожирают друг друга, постепенно уйдут навсегда.
— А если люди не пожелают отказываться от своих ценностей? — подался вперед Новицкий.
— Их никто не станет заставлять это делать, — иронично посмотрел на него Лазарев. — Им просто некому будет эти «ценности» передать.
— Что вы имеете в виду?.. — побелел полковник.
— Сами подумайте, — с грустью ответил Лазарев. — Попробуйте понять, что «ценности» хищников не нужны ТАМ.
— А где это — ТАМ? — жадно спросил полковник. — Где?! Куда вы, черт возьми, уходите?! Что ТАМ такое?!
— Простите, но вам это знать пока рано, — вздохнул гляциолог. — Дело в том, что до многих вещей каждый должен доходить сам. И кстати…
Он светло улыбнулся, помолчал и едва слышно добавил:
— Тот, кто сумеет понять, снова разжигает в своей душе ту незримую искру, что дал нам Он, и оживает. И тогда перед ним открываются все пути…
— Вам легко говорить! — с отчаянием выдохнул Новицкий. — А что делать человеку, которого с раннего детства убеждали, что именно так — правильно! Что иначе поступать нельзя! В чем он виноват?!
— В том, что не захотел думать самостоятельно! — отрезал Лазарев. — Вспомните старую песню: «Каждый выбирает по себе женщину, религию, дорогу. Дьяволу служить или пророку — каждый выбирает по себе!» И это именно так. Один не принимает мир зла — и уходит в неформалы, монастырь или еще куда. Другой принимает и пытается в этой системе достигнуть своих целей, не понимая, что с каждым нечистым поступком его искорка становится тусклее, а затем и вовсе гаснет…
— Не могу с этим согласиться, — закусил губу полковник. — Я встречал парней, которым требовался лишь толчок, и они сами становились лучше. А если все уйдут, то некому будет дать этот толчок! Понимаете, некому!
— Нас слишком мало осталось… — горько усмехнулся гляциолог. — Мы и так делаем все, что можем. Но изменить тех, кто не хочет меняться, нам не по силам. Пусть сами отвечают за себя. Мы криком кричали, пытаясь докричаться до них — и что? Сами видите. А поэтому мы уходим, дав всем, кто может уйти, шанс последовать за нами. И учтите, любой из оставшихся способен пробудить свою искру, если по-настоящему пожелает этого.
— А вы походите по улицам, посмотрите с какой тоской обычные люди смотрят сейчас друг на друга, — посоветовал Новицкий. — Они ничего не понимают, но где-то в глубине души чувствуют, что что-то очень важное уходит из мира. И им больно. Понимаете?
— Понимаю, — кивнул Лазарев. — Но кто им мешает измениться? Никто, кроме них самих. Мы сейчас стараемся дать им шанс хотя бы дожить свою жизнь, как они привыкли. А если кто-то изменится — добро пожаловать! Мы с радостью примем его. Ни один из живых не может жить в мире мертвых! Это просто невозможно — либо он умрет сам в конце концов, либо уйдет. И мертвым не место в мире живых.
— Мне трудно судить, — обреченно выдавил полковник, от всего сказанного у него разболелась голова. — Но я все равно не согласен с тем, что наш мир — это мир мертвых. Я знаю многих настоящих, живых!
— А многих ли по сравнению с основной массой? — грустно посмотрел на него гляциолог.
Новицкий потерянно промолчал. А затем вспомнил, о чем еще хотел спросить.
— Скажите, а почему неформалы уходят не все? И музыканты? Кое-кто ведь остается.
— А кто именно остается, вы не задумывались?
— Задумывался, — признался полковник. — И даже допрашивал некоторых оставшихся. У меня возникло ощущение, что эти люди… з-э-э… как вам сказать?..
— А ничего не надо говорить, и так все ясно, — усмехнулся Лазарев. — Но все же озвучу, чтобы не было недомолвок. Оставшиеся — это люди с мелкой душонкой, способные на подлость ради выгоды или вообще ради любви к «искусству». Среди нас такие тоже попадаются, к сожалению. Понимаете, тот, кто не придает значения чужой боли, никогда не сможет уйти. Причем, хочу уточнить — именно уйти. Никто и никого не уводит, мы просто дали тем, кто способен увидеть нечто большее, чем остальные, шанс. Это как бы… — он ненадолго замялся. — Это как бы некий фильтр, не пропускающий сквозь себя равнодушных, эгоистов и прочих.