— А вон та женщина кто такая, что поднимается в гору, несет воду?
— Местная она, харалетская, Маро ее зовут... А вас как прикажете...
— Почему она в черном?
— Сын умер у нее, дорогой.
— А как звали ее сына?
— Бучутой звали беднягу.
— Какое совпадение, — сказал маленький Человек, проводив взглядом женщину, и поник головой. — Меня тоже звать Бучута.
Так пришел в Харалети Человек.
— Сказал же я, что придет, — стыдливо проговорил Папико и тоже опустил голову. — Ведь сказал же.
А время, как вы сами понимаете, все шло и шло. Только теперь как-то в другом роде.
Началось все с того, что на следующий день, не успело сравняться без двадцати два, — у Ардалиона Чедиа были точные часы, — как действительно пошел дождь. Застучал по крышам, покатился, проторяя дорожки, каплями по листьям. Куры позабивались под оды[17], с пестрым зонтиком над головой прошествовала по улице, осторожно шагая через лужи, тетя Какала. На окраине Харалети с хрипом заворочалась мельница. Шашиа Кутубидзе, забежав от дождя в дом своего двоюродного брата, успел только опрокинуть стопочку мятной настойки с последующим «ххаа!», как сразу послышался чих арджеванидзевской собаки. «Будь здоров!» — пожелал Шашии переступивший в это время порог дома Самсон, голова и плечи которого были прикрыты промокшим мешком, — он вернулся с кукурузного поля. Но Шашиа вместо спасибо спросил: «Опрокинуть еще одну, что ли?» — «А тебе для этого особое разрешение требуется?» — ответил ему Самсон. Макрине Джаши натянула шерстяные носки и по-женски кокетливо пожаловалась на холод — «бррр», а ее новообретенный супруг Осико и Ардалион Чедиа потеплее закутали шеи; наш Тереза во все лопатки храпел посреди двора, и дождь лил прямо на него; все харалетцы уютно устроились по домам; Кавеладзе сидел на своем достославном сундуке с низко повешенной головой, по уши погрязнув в мечтах о Луизе Тушабрамишвили; Титико и Ефрем Глонти потягивали сквозь зубы холодное вино; заместитель городского головы Какойя Гагнидзе и его помощник Бухути Квачарава играли у камина в лото, раскрасневшись один на левую щеку, а другой на правую, точно влепили друг другу по оплеухе; пристав Титвинидзе задумчиво грыз вареную кукурузу, одновременно занимаясь чисткой маузера, и вы небось стали бы смеяться, если б я сказал, что он безотчетно кусанул вместо початка маузер. Но чего не было, того не было, а врать я бы себе ни за что не позволил, — ведь не в одном же смехе дело! Пармен Двали, вконец заскучав, некоторое время помаячил по комнате, потом прилег в надежде малость соснуть, но ничего у него из этого не вышло, и тогда он, раскинувшись навзничь и уставившись глазами в потолок, предался размышлениям. Сперва ему подумалось: где, интересно, срубили дерево на эти балки; потом он перевел взгляд на подвешенные рядами низки перца; сколько же нужно есть, чтоб весь его прикончить, мелькнуло у него в голове, и он даже тяжело вздохнул при этой мысли. В общем, ему было скучно, невыносимо скучно...
— Дай-ка пойду проведаю нашего гостя, мой цветик, — сказал Осико жене.
— Отец говорит, что семейному человеку нечего делать за стенами дома.
— Ревнуешь, душенька? — чарующим голосом спросил Осико, подставив жене щеку с родинкой: родинки снова вошли в моду. — Ты не замерзла, женушка, да падут твои болячки на мою голову?
— Одиннадцать! — выкрикнул Бухути Квачарава. — У вас одиннадцать имеется, уважаемый?
— Нет. Но выкрикни красиво, Бухути, как ты умеешь...
— Барабанные палочки!
— Воот так вот. Все равно нет.
— Шестьдесят девять.
— Ну-ка повтори еще разок.
— Туды-сюды.
— Есть...
На Харалети лил дождь.
Пармен Двали вскрыл квеври, отложил в сторону крышку, наполнил черпалкой десятилитровый кувшин, аккуратно заткнул горлышко скомканной кукурузной поволокой и, взяв кувшин в правую руку, а сам весь перегнувшись на левую сторону, зашагал в сторону дома Папико. Бучута сидел на балконе. Положив на перила свои малюсенькие кулаки и упершись в них подбородком, он задумчиво глядел на дождь. Там же, весь скрючившись, сидел тепло закутанный Ардалион Чедиа; Папико же, стоя на ногах со скрещенными на груди руками, уставился в затянутое тучами небо.
— Приветствую вас, сударь Бучута, — крикнул еще издали Пармен, — как здоровьечко?
— Здравствуйте, ничего себе, а это что...
— Вино, я его вам преподношу, посидим, разопьем по стаканчику.
— Это в связи с чем? — удивленно посмотрел на него маленький Человек.
— Как это в связи с чем... — растерялся Пармен, — вино не какое-нибудь, четырехлетнее...
— Ну и что ж с того... — сказал Папико.
— Вишь какой сыскался! — состроил гримасу Пармен. — А давно ли ты, господин хороший, пить перестал?
— Я был один, — негромко ответил Папико, — один я был и потому попивал...
— Как это один... Чтоб пьяница да отказался от вина, такого я еще не слыхивал. Выпьем, сударь Бучута, погуляем, повеселимся, по-нашенски... Ведь скучно так просто сидеть. Под такой докучливый дождь хорошо пьется.
— Дождь — докучливый? — удивился маленький Человек.
— А что, конечно.
Маленький Человек поднялся:
— Ну-ка, погляди...
Шел дождь.
— Докучливый? — тихо переспросил Бучута.
Пармен Двали ответил шепотом:
— Нет.
— А ты знаешь, как и почему он идет?
— Да, из туч льется.
— А тучи как появляются?
— Испаряется вода.
Они перешептывались.
— Как, почему?
— Из-за солнца.
— А почему?
— Солнце горячее, сударь.
— А почему горячее?
— Не знаю, — отвечал Пармен и огляделся по сторонам.
— И меня тоже как раз на этом срезал, — грустно улыбнулся Ардалион Чедиа.
— А вы сами знаете? — с таинственным видом поинтересовался Пармен Двали.
— Что?
— Как и почему идет дождь. Поведайте мне, я никому не скажу.
— Не знаю.
— Я тоже не знаю, — сказал Папико.
— Тогда чего же мы глаза пялим! — наддал голосу Пармен Двали.
— Красиво, — тихо сказал Папико.
— Даа, — снова перешел на шепот Пармен Двали, — правда что красиво.
Хеэ, шел дождь.
— Все! — выкрикнул Какойя Гагнидзе. — Я кончил: пять, двадцать три, пятьдесят один, семьдесят, восемьдесят два... верно?
— А как же! — охотно подтвердил, со своей стороны, Бухути Квачарава.
— А ведь я здорово играю, правда?
— Еще бы! Замечательно...
— В лото я обыграю кого угодно, — завершил Какойя Гагнидзе.
— Пойду я, а, Макрине, золотко ты мое... — взмолился Осико. — Ты ведь все равно должна отдохнуть, полежать на кушетке, а я бы пошел, проведал гостя... а то как-то некрасиво.
— Тогда сначала попой мне, а потом иди.
— А что тебе спеть, моя ласточка, что исполнить?
— «Мгле нас не одолеть», вот это...
— Кх-кх, — прочистил горло Осико. — «Мгле наас...»
— Только и слышишь в Харалети, что рев этих братьев!— недовольно пробурчал Пармен Двали, — не дадут спокойно посмотреть на дождь.
А наши Харалети уже подсыхали. Небо очистилось, только в одной стороне мерцал огромный белый клок облака, и они не сводили с него прищуренных глаз. Солнце все более входило в силу, и над Харалети поднимался парок; подсыхали листья; отмытые от пыли черепичные кровли вначале гладко залоснились под солнцем, а потом стали там-сям поблескивать. Поднимался парок и от нашего Арджеванидзе, Терезы, все еще продолжавшего спать посреди двора; люди пораспахнули окна, откуда-то долетел смех, блестящие пятна на крышах разрослись, и вскоре крыши целиком засверкали; отяжелевшая от влаги и полегшая было под дождем трава, просохнув, стала легкой и распрямилась.
— Солнце-то какое, — тихо проговорил Бучута. — Вот оно каково, солнце...
— Славное солнышко, — сказал Пармен, потирая руки.
— А ну, подставь щеку...
— Так?
— Прикрой глаза... греет?
— Да-а, аж дрожь прошла по всему телу. — Пармен, прикрыв глаза, благодарно улыбался.
— Ежегодно Солнце посылает на нашу планету шестьсот двадцать миллионов миллиардов киловатт-часов электроэнергии, — заметил Ардалион Чедиа, — это точно в шестнадцать тысяч раз превышает количество энергии, потребное всему человечеству в целом.
— Ах, чтоб тебя, все настроение испортил, — досадливо махнул рукой Пармен Двали. — Прежде всего, откуда тебе это известно?
— Так черным по белому написано, дорогой.
— Да, но как это Солнце могло ошибиться ровно в шестнадцать тысяч раз... — вызывающе спросил его Пармен. — Книг про Солнце я не читал, а Солнце, Солнце вот оно...
— Знай каждый из вас свое дело, как знает Солнце, куда бы лучше, — промолвил Папико.
— Я же, парень, это не из своей головы выдумал: какой-то балбес написал так на научно-популярную тему.
— А тебе надо все повторять слово в слово? — пристыдил его Пармен.
— Хорошо, молчу.
— Ну и ладно, коли так.
— Ну ладно, все, — сказал и Какойя Гагнидзе. — Сегодня пройдемся по городу?
— Да надо бы: следует людям иногда на глаза показаться, а то... Ты ведь их сам не хуже моего знаешь, начнут чесать языки — ничего, мол, не делают.
— Но нас же видят на премьерах.
— Еще бы...
— Неохота мне что-то... Пусть подсохнет немного. Пожалуй, пройдись ты один, тогда они и про меня вспомнят. А пока кричи дальше, ну, доставай же бочоночек, Бухути!
— Пятьдесят восемь!
— Таак-с! У меня в двух местах.
— Хи-хи...
— Выкрикни там еще что-нибудь хорошенькое!
— Пять!.. Да, кстати! Поговаривают, что Шашиа Кутубидзе крепко зажимает ящичные пятачки...
— Когда б это Тереза...
— Где Тереза, где ящик!
— А откуда у Шашии сила зажимать...
— Да нет, это если выражаться деликатно, а попросту говоря, — подтибривает.
— То есть как это...
— Противозаконно кладет пятачки в свой карман...
— «У меня для тебя в кармане кишмииш!!!» — разнеслось вдруг по Харалети.