тель такси.
(Маленькое пояснение: владелец не мог вывести из соседнего двора свою машину, так как кто-то неудачно поставил около ворот другой вид транспорта; он осмотрелся, и хотя на улице было довольно народу, выбрал — по одежде — человека в ковбойке, подошел к нему и спросил:
— Простите, это ваш мотоцикл?
— Нет, — ответил Андрадэ. Он был интеллигентом.
А Бахва был связан по рукам и ногам).
Потом со двора вышел какой-то очень жалкий, весь потертый, трясущийся человек. А цвет лица! Врагу не пожелаешь. Ой, не дай бог. Знаете, какой? Ну, как... как это... ну, вроде бы он символический сотрудник треста озеленения... С его появлением кто-то так скрежетнул тормозами, что профессиональный шофер заинтересованно высунул голову в окно, но никакой машины поблизости не было, и он догадался, что звук этот издал зубами человек, сидящий на переднем сидении. «Вах!» — снова подумал шофер.
Когда пожилой и вновь прибывший сели на заднее сиденье, шоферу подумалось, что ему скажут вести машину к милиции, но он и тут, видать, попал впросак — передний пассажир скомандовал: «Развернись и езжай по этой улице», но если они ехали в милицию, то связанному ли было командовать, а отвозящим его не иметь на себе лица? «Вах!»
Ну, а когда они сказали остановить такси у того же подъезда, от которого давеча отъехали, и передний указал первому заднему на свой карман, из которого тот достал двумя пальцами пятерку и положил потом туда же полученную от шофера трешку, и когда переднему открыли дверцу и он опять так же спустил с машины обе ноги вместе и, переступая короткими шажками, погнал впереди себя своих спутников к подъезду, «Вах!» — в четьертый раз подумал шофер и поспешил смыться. Он, видать, встал в тот день с левой ноги.
— Этот, — Бахва коротко мотнул головой в сторону кандидата на слом, — пусть поднимется пешком.
— Я пойду с ним, — попросил разрешения Андрадэ.
— Хорошо, но смотри, чтоб он не сбежал. Давай нажимай.
Едва только Андрадэ нажал кнопку, как двери лифта тотчас прекрасно, плавно, мерным ходом разъехались, и Бахва вошел своими короткими шажками в лифт; затем Андрадэ сунул руку внутрь кабины, нажал на кнопку шестого этажа, дверцы так же плавно, как и при открытии, закрылись, и лифт плавно же пошел вверх, но где-то посреди дороги остановился. И свет тоже погас. Бахва оказался в неподвижности и в темноте. Это ему не понравилось.
Не найдя другого выхода, поскольку руки у него были связаны, Бахва поочередно нажал на все кнопки своим небольшим носом с горбинкой. Но что с того толку — лифт застрял на месте как ишак...
— Андрадэ, Андрадэ! — громко позвал Бахва.
— Я здесь, дорогой! — прокричал сверху его товарищ, приникнув посередке к лифтовой двери.
— В чем дело, что случилось! — крикнул Бахва.
— Портится он иногда!
«Ух, я его», — подумал Бахва и снова крикнул:
— Отчего это, как по-твоему?!
— Вероятно, техника подводит, Бахва!
Кто сейчас помнил о матери-земле, матери-опоре и прочих свидетельствах почтения к женщине-матери: «Ох, ... я мать этой техники! Ух, я ее кровную маму!» — отводил про себя душу Бахва.
— Я пойду в домоуправление, притащу кого-нибудь.
— Только чтоб этот человек не удрал.
— Какой человек?
— Какой-какой! Которого я должен хряснуть.
— Я здесь, уважаемый Бахва, — послышался робкий голос, — я никуда не уйду.
«Теперь остается только биться башкой об лифт», — мелькнула дурацкая мысль у Бахвы — он был вне себя от ярости.
Андрадэ вскоре вернулся, но с неутешительной вестью:
— Пока, говорят, не придет Тополкароев, ничем помочь не можем.
— А кто такой этот Тополкароев?...
— Он главный мастер по лифтам.
«Убью и Тополкароева», — подумал Бахва.
И в это самое время сверху донеслось:
— Послушай, Бахва, ты там все равно напрасно сидишь; так я бы, может, чтоб не терять времени, отвел пока того человека к реб... к ре-бен-ку, чтоб он перед ним извинился. А потом я все так подробно тебе расскажу, как будто ты сам там был.
Бахва что-то про себя так-сяк прикинул и сказал:
— Хорошо, но чтоб он потом не убежал.
Когда не стало слышно шагов, Бахва привалился к стенке лифта и на некоторое время забылся — ему снова вспомнилась та виденная им в бассейне женшина — самая необъятная и самая красивая, способная взрастить всё и вся. Какая женщина! (Только в деревне она была бы порадостней...)
Так и стоял Бахва, вспоминая о виденном чуде, пока не услышал снова голоса Андрадэ:
— Все хорошо, Бахва.
— Каким образом...
— Тот человек сказал реб... ре... ребенку такие сладкие слова, так хорошо разъяснил Зурико положение вещей и свою ошибку что и сам прослезился, и твой Зурико тоже.
— Ну и что...
— Потом этот человек поцеловал у Зурико колено.
Бахва пока не оттаял, но...
— Как же так Зурико ему позволил...
— Это получилось как-то невзначай.
— Все равно хрястну надвое. Он ведь не сбежал?
— Нет, я здесь, уважаемый Бахва.
— Пришел, пришел!! — закричал вдруг Андрадэ.
— Кто там еще пришел? — вяло поинтересовался занятый своими мыслями Бахва.
— Тополкароев пришел!
— Салют, кореш, не падай духом!— бодренько прокричал снизу в лифтовую клеть какой-то новый голос.
— Я тебе покажу по зубам такого кореша... Где ты шляешься столько времени?!
Тополкароев, видать, был наслышан про Бахву, и поэтому смиренно ответил:
— В сорок пятом номере тоже кто-то застрял, начальник.
«Все равно я тебе покажу», — подумал Бахва, но на сей раз сравнительно без сердца — сердце у него было в другом месте: он никак не мог отделаться от виденья той великой женщины, что взращивала деревья, цветы, траву.
Лифт очень медленно тронулся, всполз на какой-то этаж, и дверцы отперлись.
Обреченный на слом Аддис-Абеба с потерянным видом жался подле стены. И с каким жалким лицом... ох...
— Развяжи меня, Андрадэ...
Аддис-Абеба икал. То ли от страха, то ли от чего-то еще; но только он беспрерывно икал, и ему было очень за себя неловко.
Андрадэ возился с первой веревкой, охватывавшей колени Бахвы; наконец он ее развязал; потом снял с Бахвы плащ, перекинул его через перила и уж после этого принялся копошиться за спиной Бахвы с веревкой, опутавшей локти...
— И ты меня подожди; у меня к тебе небольшое дело, — бросил Бахва Тополкароеву.
Тот был в полосатой тельняшке и в шляпе.
— Чем я виноват, дорогой, я был у другого застрявшего, меня вызвали...
Но Бахва его не слушал. Он всматривался в другого человека — в того, что в смущении дожидался очередного ика. И лицо, и пиджак, и брюки, и сорочка — все у него было до крайности ветхое, заношенное, а с шеи свисал какой-то до слез жалкий старозаветный галстук дурацкой расцветки; каким-то образом этот человек представал сиротой той великой женщины.
«Хоть бы сколько-нибудь по-человечески был одет, проклятый», — подумал Бахва и спросил хмуро:
— Почему тебя все-таки дразнят Аддис-Абебой?
— Не знаю, — ответил тот и икнул.
— Чего же ты злишься тогда?!
И человек сказал, повесив голову:
— Ни отдыху, ни сроку не дают, вот в чем беда, дорогой. «И тебе непременно надо было стукнуть моего ни в чем не повинного сына палкой по голове? — заново вскипел в душе Бахва, но Андрадэ все еще никак не удавалось расправиться с узлом.
«Напрасно воображаешь, что это целование колена тебе поможет; все равно хрястну на две половины», — подумал Бахва и вдруг с ужасом почувствовал, что где-то, в самом уголке, сердце его уже оттаяло. И все-таки не переставал горячиться:
— И что ж, у тебя нет никого, чтоб за тебя постоять?
— Здесь никого, уважаемый Бахва, — и опять — «ик!» — жена в прошлом году скончалась, а дочь вышла замуж в Навардзети.
Бахва снова оглядел этого человека — в сердце его уже что-то назревало.
— Ну и не может приехать ненадолго этот твой зять и задать детям жару? Что ж он за человек...
— Он у нас рабочим в шахте, в Чиатура, это поблизости от Навардзети. У него и без меня забот хватает. К тому же стыдно, как я ему скажу!
— А... дочь?
— Дочь в библиотеке... Они и огородец маленький завели...
Теперь Андрадэ уже держал в руках и вторую упраздненную веревку.
Человек стоял в оцепенении, низко потупив голову. И вдруг опять так сильно икнул, что аж подскочил на месте. Потом посмотрел вбок и сказал:
— Делайте со мной, что хотите, уважаемый, я виноват... Ожесточила меня, видать, жизнь, — и впервые посмотрел Бахве в глаза...
— Только бы сначала водички напиться...
И вот тут-то ёкнуло сердце у Бахвы. Он осмотрелся. Тополкароев стоял все там же, неловко потирая вымазанные в мазуте руки.
— Пошли-ка ненадолго ко мне, — сказал Бахва и, только-только приметив полосатую тельняшку мастера по лифтам, добавил:
— И ты с нами, контр-адмирал.
Все четверо вошли в прекрасную полуторакомнатную, с лоджией, квартиру Бахвы. Жена со страхом оглядела Бахву, с освобожденными от пут руками-ногами; обреченного на слом Аддис-Абебу; выпачканного в мазуте Тополкароева и только перевела взгляд на Андрадэ в ковбойке без воротника, как Бахва сказала ей, своей восстановленной в правах половине:
— Нуу уставились так уставились, накрывай-ка лучше, Тамара, на стол.
...Бахва и посидеть за столом умел по-хорошему, и все.
А так уж ли, право, он был прост?
Только один человек
Одно место из Плутарха представляется мне весьма странным и примечательным. Описывая героические подвиги Тесея, автор характеризует некоего человека по имени Скирон таким вот образом:
«Около границ Мегариды Тесей убил Скирона, сбросив его со скалы. Обычно говорят, что Скирон грабил прохожих, но есть и другое мнение — будто он бесчинно и нагло протягивал чужеземцам ноги и приказывал мыть, а когда те принимались за дело, ударом пятки сталкивал их в море. Однако мегарские писатели оспаривают эту молву, «воюют со стариной», по слову Симонида, настаивая на том, что Скирон не был ни наглецом, ни грабителем, напротив — карал грабителей и находился в родстве и дружбе с благородными и справедливыми людьми. Ведь Эака считают благочестивейшим из греков, Кихрею Саламинскому воздают в Афинах божеские почести, каждому известна доблесть Пелея и Теламона, а между тем Скирон — зять Кихрея, тесть Эака, дед Пелея и Теламона, родившихся от Эндеиды, дочери Скирона и Харикло. Невероятно, чтоб лучшие из лучших породнились с самым низким и подлым, отдали ему и, в свою очередь, приняли из его рук величайший и драгоценнейший дар! Тесей убил Скирона, заключают эти писатели, не в первое свое путешествие, по дороге в Афины, а позже, когда отнял у мегарян Элевсин, обманув тамошнего правителя Диокла. Таковы противоречия в преданиях о Скироне».