Ему-то уж контакт с этой Ацуби светил в самую последнюю очередь. Да и наши шансы невелики. Что она потеряла со стариками?.. Ей лет двадцать с небольшим. У нее наверняка есть спортивный парень на быстрой машине в модной одежде. Таким везде дорога. А что ей глупые старикашки-толмачи со стальными зубами и мировой тоской в глазах?..
Вот легкие шажки. Ацуби появилась с недостающим делом. Передав мне папку, она пошла открывать музгостиную. Мы потянулись за ней и, как три истукана, глазели на ее худые ключицы и вихры на затылке. Она была значительно выше д-ра Шу, и он с уважением поглядывал на эту белую молодую женщину – нежное создание, не в пример кобыльим негритянкам или жестким тайкам. «Белые женщины по деревьям не лазают и рис в грязи не собирают. Эти богини живут, чтобы радовать белых людей», – наверняка думал д-р Шу, печально почесывая одновременно плешь и брюшко.
Ацуби неумело налаживала станок, неуклюже мазала на него краску. Д-р Шу услужливо помогал ей включать поляроид и щелкать кнопками компьютера (ацуби – на то и ацуби, что должна всему учиться). Поглядывая кругом живыми глазами, натягивая перчатки на свои юные, еще не испоганенные жизнью руки, она порхала по комнате, иногда украдкой заглядывая в какой-то листок и пряча его потом в карман.
– Шпаргалка? – понял я.
Она мило улыбнулась:
– Да, чтоб ничего не забыть.
– В первый раз все трудно делать, – сказал я, вспоминая, как сам тут сидел в первый раз и фрау Грюн учила меня, что надо делать. – Есть даже пословица: мужу изменить трудно только в первый раз, а потом – пошло-поехало!.. Вы тоже так считаете?..
– Я не знаю, у меня мужа еще не было, – ответила она, а д-р Шу сказал:
– Если вы что-нибудь забудете, то мы напомним!
– Спасибо, – пролепетала Ацуби. – Можете вести беженцев!
– Кого первого? – спросил д-р Шу, поглаживая розовую плешь, выжженную изучением иероглифов.
– Давайте с русской дамы начнем, – сказала Ацуби. – Я видела, как она на такси приехала. В приемной сидит, вся красная. Ей, по-моему, плохо. Вы ее сразу узнаете – она такая грузная, полная, в черном бархатном платье…
– В бархатном? – удивился я.
Ацуби пожала плечиками:
– Мало ли что. Вот ее папка.
фамилия: Добрынина
имя: Вера
год рождения: 1939
место рождения: г. Ленинград, Россия
национальность: русская
язык/и: русский
вероисповедание: православие
Заглянув в приемную, я сразу узнал ее – это была одна из тех полных крашеных дебело-добрых женщин (похожих на жен наших генсеков), которые могут быть кем угодно – официантками, продавщицами пива, министрами, врачами, кассиршами, бухгалтерами, приемщицами ателье быта, сторожихами и бандершами. Не первой свежести, но и не последней. Ярко-желтые волосы окрашены ядовитой перекисью. Черное бархатное платье пятьдесят восьмого размера, с блестками и звездочками. Руки в кольцах с яркими камнями. Необъятная грудь. Мощный ствол спины, переходящий в необозримый зад.
– Доброе утро, я ваш переводчик! Как вас по отчеству?
– Вера Денисовна. Ой, хорошо, что вы пришли, слава богу!.. – заколыхалась она, пытаясь встать и смахивая слезы (два курда почтительно помогли ей подняться). – А то я уже сколько дней ни с кем слова сказать не могу!.. Безобразие!.. Всюду унижения, обыски, допросы!.. Со мной, заслуженным врачом, завотделением, профессором, обращаются как с воровкой, как с преступницей!.. – Она возмущенно вытащила из кожаной сумки веер и пару раз обмахнулась. Курды уставились на веер в изумлении. – Все!.. Ничего не хочу!.. Пусть отсылают домой! Хватит, нахлебалась! Достаточно! Для порядочного человека это невыносимо!.. Я уважаемый человек, доклады на конференциях делаю, меня лично академик Сломайносов знает, а они меня третируют, как мошенницу!.. Позор небывалый!.. С полицией в наручниках депортируют!.. – У нее полились слезы, она подтирала их веером, роясь другой рукой в кармане своего вечернего платья.
– Успокойтесь, прошу вас! Откуда вас депортировали? – забеспокоился я и жестом попросил воду у Бирбауха, который глазел на нас из-за решеток своего закутка, как бабуин из клетки. Один китаец побежал за водой.
– Из Бельгии. Там мой сын с семьей в лагере сидит. Я к детям приехала – и вот!.. – Крупнокалиберные слезы пошли обильнее, размазалась краска. Она приняла стакан, отпила пару глотков.
– Вера Денисовна, пойдемте, не надо тут стоять. Вот туалетная комната. Я тут подожду. А потом решим ваши вопросы.
– Спасибо вам большое, я забылась, извините, – прошептала она, утираясь платком, и тяжело, переваливаясь, заковыляла к туалету (из-за тучности ей было явно трудно ходить).
Когда она появилась снова, я предупредил ее:
– Учтите, тут тоже будут снимать отпечатки пальцев. Такое правило. Не реагируйте так нервно на все это. Эту рутину чиновники исполняют, как и всякое поручение. Не вкладывая в это тот смысл, который вкладываем мы, бывшие советские люди: раз отпечатки – значит, сразу в тюрьму!..
Она улыбнулась:
– Да-да, вы правы. Я уже смирилась. Ничего, надо до конца испить всю чашу. Но знаете, за эти несколько дней, что я тут, я стала уважать немцев – они обходятся со мной с уважением, с терпением. Конечно, лагерь – это не отель на берегу моря: грязь, дурные запахи, один душ на весь этаж. Но нет такой злобности, агрессии, как у бельгийцев! Те прямо как с убийцей какой-то обращались!.. Как узнали, что у меня виза на Германию, – сразу вон из страны вышвырнули, даже не успела вещи собрать: руки в наручники – и в машину! На всех постах обыскивали, смеялись, паспорт отобрали… Ужас, кошмар, не могу вам этого описать!.. В Кельн привезли. Завели на жуткий корабль-тюрьму, стоит посреди бухты, а людей в двухместных каютах по шесть человек набито. Я была там сутки, чуть с ума не сошла – чеченка с детьми и я. Да я одна полкаюты занимаю!.. Хорошо еще, что чеченка вежливой оказалась, а дети – воспитанными…
– Прошу вас! – уступил я ей дорогу, когда мы подошли к музгостиной.
– Благодарю вас. – Она спрятала веер и переступила порог, увидела станок для отпечатков, зловещий поляроид, страшный компьютер, резиновые убийцевские перчатки на руках у Ацуби, и по ее полным екатерининским щекам потекли новые слезы: – Опять, опять унижения!.. Сколько можно!
– Это простая формальность.
– Но я не хочу! Я вообще хочу отказаться от всего. Пусть посылают домой. Я этого не выдержу. Да и шансов мизерно мало… Надо смотреть реальности в глаза. Лучше уж с нашими тиунами дело иметь, чем с этими…
– В чем дело? – спросила Ацуби.
Я объяснил (вспоминая по ходу, кто такие эти «тиуны», но так и не вспомнив). Она взглянула в папку и сказала, что как раз отпечатков снимать и не надо – в Кельне уже снимали. А насчет отказа надо сообщить Тилле, он решит, что делать дальше:
– Идите к нему. У него были люди из мусорного ведомства, но, наверное, уже ушли…
– Из какого мусорного ведомства? – не понял я. – Из полиции?
– Почему из полиции? – в свою очередь удивилась она (живые глаза заиграли). – Те, кто наш мусор вывозит. В том числе и бумажный – старые папки, дела, факсы. А это же секретные материалы, спецмусор, его особым способом утилизировать надо, а это дополнительных денег стоит. Вот и спор – кто платить должен: лагерь или министерство! – (Было видно, что ей приятно нам все это объяснять.)
А Рахим, неподвижно стоящий у стены, добавил:
– Разве не знаешь, что Тилле тут главный по таким делам, профсоюзный босс? Отпуска, зарплаты, снабжение, мусор, пенсии, бюллетени – все на нем.
Я этого не знал, но сейчас понял, почему к Тилле так часто заходят люди с разными проблемами. И это очень хорошо. Пока он их решает – можно отдохнуть. Дела идут – контора пишет. В дверях показались молчаливые китайцы, за ними – д-р Шу. Я поглазел напоследок на нежную Ацуби и отправился на второй этаж. Вера Денисовна шумно ковыляла рядом.
Тилле у двери своего кабинета разговаривал с людьми в спецодежде. Тут же на полу стояли ящики с папками.
– Заходите, я сейчас, – указал он на открытую дверь, а сам продолжал обсуждать детали вывоза секретного мусора: надо ли его пропускать через бумагорезку до вывоза или после, на месте?
– Что, тайная информация может уйти? – спросил я его, когда он вернулся и предложил нам сесть.
Отъехав к стене, он распахнул дверцы железного шкафа, сплошь набитого папками:
– Я только жду пенсии, чтобы спокойно и обстоятельно все это описать… Человеческие судьбы, вот они!.. Фантазии, сказки, мечты, факты, детали! Целый роман можно составить!
Вера Денисовна, открыв накрашенный рот, следила за Тилле. Потом поколыхалась, поправила невидимую под бархатом бретельку, положила веер на стол и заявила:
– Скажите, пожалуйста, ему, что я устала, больше не могу и прошу отослать меня обратно в Россию. Денег на билет у меня нет, – покрылась она красными пятнами. – И вообще мне объяснили так: даже если дети получат убежище в Бельгии – их сюда, в Германию, не пустят жить.
– Нет, конечно. Они будут жить там, где получат убежище, – подтвердил Тилле, просматривая дело.
– А если мне тут, в Германии, дадут убежище, то мне в Бельгию нельзя ехать жить?
– Нет. Каждый должен жить там, где он получил убежище.
– Ну и вот, раз уж все так глупо получилось и нам вместе не жить, то я решила, что лучше уж я уеду домой, в Ленинград, а дети пусть остаются здесь, раз все равно не вместе…
Тилле захлопнул папку:
– Ну что же, я только могу приветствовать такое взвешенное решение. Мы во всем поможем. Сразу видно, что культурная женщина, – добавил он тише, для меня.
– Врач, завотделением, профессор! – сказал я.
– Видите, я не ошибся. С культурными людьми легче работать, они все понимают, могут мыслить масштабно и логично.
Когда я передал эти слова Вере Денисовне, она дернулась на стуле (блестки вздрогнули, по бисеру скользнули блики) и с жарким пафосом произнесла: