— Господин Фомбье? — спросил полицейский с блокнотом.
Фомбье приблизился медленным шагом. Все отошли в сторону, тесно сгрудились неподалеку. За стеной скал, замыкавших бухточку, билось море, брызги то и дело перелетали через них и окропляли камни. Фомбье опустился на колени.
— Доктор Мею, — представился один из ловцов крабов Сильвену. — Вы не родственник… мужа?
— Нет.
— Грустная история. Я совершенно случайно обнаружил тело… Бедняжка, должно быть, потеряла равновесие и свалилась в расщелину во время прилива.
Полицейский, присев на корточки рядом с Фомбье, что-то записывал в свой блокнот. Сильвен так и не набрался мужества, чтобы посмотреть на лицо Анжелы.
— Хорошо еще, тело унесло в море, — заметил второй полицейский.
С одежды Анжелы стекали струйки, а вокруг по всей бухте было слышно, как отступала, шурша между камнями, вода, лишь мерные удары волн заглушали этот звук. Сверху падал дождь белых, как слюна, брызг. Полицейский все писал.
— Она не очень сильно разбилась, — говорил врач. — Только руки и ноги кое-где поцарапаны… Но вот над левым ухом нехорошая рана… Должно быть, в момент падения она ударилась головой о скалу…
— Наверное, — машинально прошептал Сильвен.
И подумал о Клодетте. Все равно она узнает подробности из газет, даже если он постарается избавить ее от них. Бог знает что она вообразит!.. Врач заговорил о вскрытии, стал сыпать непонятными Сильвену медицинскими терминами. Кто-то достал и раскурил трубку, и, словно по сигналу, все загалдели.
— Но ведь это может быть и самоубийство, — произнес чей-то негромкий голос. — Если бы она упала с вершины скалы, то вся бы покалечилась… Понимаете? Значит, она спускалась сюда… Причем темной ночью!
— Луна светила очень ярко, — заметил врач.
— Наверху — да! Но в скалах наверняка было темно…
— Я потеряла ее из виду, — рассказывала Маргарита. — Но не сомневалась, что она пойдет к Скалам таможенника. Там она остановилась, замахала руками… и вдруг крикнула…
— Что? Что она крикнула?
Маргарита прикрыла глаза.
— Я прекрасно слышала. Она крикнула: «Робер! Робер!..» Два раза.
— Нет, — прошептала Клодетта. — Нет… только не это… Это невозможно!
— Я испугалась, — продолжала Маргарита. — До конца жизни не забуду… Мне показалось, он вот-вот появится…
— Замолчи!
Стало очень тихо.
— Мне, наверное, надо было рассказать обо всем комиссару? — прошептала Маргарита.
Клодетта нашла руку старой служанки.
— Нет. Никогда никому не повторяй того, что ты мне сейчас сказала, никогда… никому… Даже мне больше этого не повторяй, никогда…
Они обе вздрогнули. Но это просто Симона возвращалась в свою комнату…
— Что будем делать? — спросил Сильвен. — Ждать Флесуа?
Машина «Скорой помощи» осторожно карабкалась вверх, а за ней полицейские на своих велосипедах. Прыгая с камня на камень, к бухточке спешили зеваки, а прибывший несколько минут назад комиссар с помощью секретаря огораживал место происшествия веревкой. У Фомбье было каменное лицо, как всегда, когда он приходил в ярость. Он пожал плечами.
— Будем ждать. Теперь уже все равно.
Он поддал ногой круглую, в розовых прожилках, похожую на агат гальку, и она покатилась по песку.
— Знаю я этого Флесуа. Застенчивый, вежливый, но тщеславный. Настаивает, чтобы я не выезжал из Кемпера. До чего он меня бесит!.. И без того я оказался в тяжелом положении… Ясно же: будь с фабрикой все в порядке, он свел бы историю к несчастному случаю. Но, насколько я его знаю, теперь он намерен выдвинуть версию самоубийства… как минимум.
— Как минимум?
— Ну конечно… Все очень просто! Я ведь тоже мог выйти ночью… И вы могли… Каждый мог… Доказать, что мы были в «Мениле», невозможно. У Флесуа развязаны руки. Он может плести что угодно… И обвинять нас в чем угодно.
— Но нужны же доказательства…
— Вы слишком молоды, мой друг!
Флесуа осмотрел бухту, потом, опираясь на крутых подъемах на руку Маньяра, полез вверх.
— Любопытное дело, — сказал он, подойдя к Фомбье. — Похоже на несчастный случай, а между тем…
Сильвен встретился глазами с полным значительности взглядом Флесуа.
— Вы что-нибудь обнаружили, комиссар?
— Кое-что… кое-что… Может, я тороплюсь с выводами. Но достаточно сопоставить некоторые факты…
Мимо пронеслась стая ребятишек.
— Вон там! — кричал самый старший. — Где люди стоят!
— Прежде всего, — продолжал Флесуа, — нужно дождаться заключения врача: когда примерно наступила смерть… Кстати, а кто нотариус госпожи Фомбье? По-прежнему мэтр Гоаскан?
— Жена была не слишком откровенна. И могла выбрать кого-нибудь другого, не поставив меня в известность.
— Проверим.
Новый порыв ветра помешал им продолжить разговор. Они двинулись к «симке».
— Мы можем вернуться в «Мениль»? — прокричал Фомбье.
— Разумеется, — ответил Флесуа, искренне удивившись или изобразив удивление. — До скорой встречи.
Машина комиссара стояла неподалеку. Она тронулась вслед за «симкой» и обогнала ее только на шоссе. Проезжая мимо, Флесуа дружески помахал им рукой.
— Поняли, почему он нотариусом заинтересовался? — буркнул Фомбье.
— Нет.
— Но ведь это ясно как Божий день. Если оставлено завещание в мою пользу, я сразу попадаю под подозрение в соответствии с древней поговоркой: «Is fecit cui prodest…»[5] А если такого завещания нет, считай, доказано, что мы с женой не ладили… И в том, и в другом случае…
— Мне кажется, вы преувеличиваете, — возразил Сильвен.
Фомбье усмехнулся:
— Пусть так! Будем считать, что преувеличиваю.
До самого «Мениля» он не проронил больше ни слова и, приехав, тут же заперся у себя в комнате. Сильвен отыскал в большой гостиной Симону.
— Ну как? — спросила она с тревогой.
— Что — как? Она мертва… Утонула или разбилась. Скорее всего, и то и другое… Точно неизвестно. Известно одно: она упала в таком месте, где ни один нормальный человек не будет ночью прогуливаться… А как тут?
— Да ничего, — ответила Симона. — Клодетта — молодчина. По-моему, сильнее всех страдает Маргарита… Знаешь, чем она только что занималась?.. Сняла старые куртку и шляпу, которые висели в холле, — ну, ты знаешь, вещи папаши Денизо — и отнесла наверх…
Сильвен закурил и сказал, не глядя на Симону:
— Любопытная личность этот комиссар.
— Почему любопытная?
Сильвен разглядывал неоконченный портрет Клодетты. Медленно выдохнул дым.
— Не знаю даже… У меня такое впечатление, что он сильнее, чем хочет казаться… Он докопается… Да, думаю, докопается… Только вот не было бы поздно!
Глава 8
— Поставьте машину в гараж, Франсуа.
— Хорошо, мсье.
— Никто не звонил? Не приезжал?
— Нет, мсье.
— Как Клодетта?
— Они вышли, мсье… с господином Мезьером… А мадемуазель Мезьер в парке. Я только что полол и видел ее.
— Хорошо-хорошо.
Фомбье, перекинув пиджак через руку, направился в сторону «Мениля». Он вдруг как-то помолодел: гибкая фигура, мускулистая шея, независимая легкая походка. Прошел в дом, кинул пиджак на стул, открыл в столовой буфет и налил себе полный стакан минеральной воды, но лицо его по-прежнему оставалось неподвижным, взгляд отсутствующим, как у лунатика или изобретателя. Он долго стоял с пустым стаканом в руке, потом затворил буфет, машинально забрал свой пиджак и прошествовал на террасу. Поливалки Франсуа медленно вращались, окропляя газоны, возле самой земли вспыхивали яркие радуги. Фомбье протянул руку к воде — левую руку, на которой уже не было обручального кольца. Ладонь горела и, едва на нее попали первые капли, сжалась. Ему хотелось раздеться догола и встать под этот искусственный дождь. Он, как пустыня, жаждал воды.
— Господин Фомбье!
Он наклонил голову. Симону почти не было видно на скамье возле террасы. Она помахала ему, и он притворился удивленным. Фомбье вовсе не хотел, чтобы женщина догадалась, что он ее искал.
— Только здесь еще сохранилась какая-то прохлада, — сказала Симона. — Садитесь, посидите. Нет-нет, прошу вас, не нужно надевать пиджак… Можете вы хоть раз держаться попроще?
Он слегка покраснел и уселся на краешек скамьи. Опять то же самое! Каждый раз, когда он собирался с ней заговорить, его словно подменяли. Он становился холодным, жестким, немногословным, не более чем вежливым. Тем временем настоящий Фомбье, узник в собственном теле, задыхался от желания крикнуть: «Это ложь! Все, что он вам говорит, ложь… А я люблю вас, Симона. Как никто никогда вас не любил. И как я сам не любил в жизни никого». А тот, другой Фомбье, тюремщик, саркастически усмехался, выставляя напоказ свое худое свирепое лицо, на котором неизменно читался вызов.
— Дело не в простоте, — ответил он. — Я не люблю небрежности и разболтанности, только и всего.
— Предпочитаете всегда оставаться, в боевой готовности? — насмешливо спросила Симона.
— Вынужден, — грустно произнес он. — У меня повсюду враги…
Она придвинулась к нему поближе.
— Что-то не ладится с нотариусом?
Фомбье заколебался. А внутренний, замурованный голос кричал: «Да! Не ладится. На помощь, Симона! Только вы можете меня спасти. Без вас…»
— В делах, связанных с наследством, редко обходится без крючкотворства. У меня и в самом деле неприятности.
— Расскажите какие.
Пятна света лежали у нее на юбке, косой солнечный луч рассыпался золотыми блестками в глазах. Жажда Фомбье стала еще невыносимей. Он заговорил неожиданно резким тоном:
— Самоубийство Анжелы ничего не изменило. Да вы и сами знаете. В делах она, бедняжка, совсем не разбиралась, но ей все же можно было растолковать, в чем заключаются ее собственные интересы… И потом, она дорожила фабрикой… Думаю, в конце концов она приняла бы мой проект модернизации. А теперь…
— Что же теперь?
— Все дело в Клодетте… Через несколько месяцев она станет совершеннолетней, потребует финансовых отчетов, будет диктовать свои условия… Вообще говоря, фабрика уже сейчас является ее собственностью. Она не даст согласия на крупные затраты. Кто знает, может быть, даже захочет продать свой пакет акций… И я завишу от нее целиком и полностью. Да нет! Не воображайте. Она держит меня за горло.