— Это я, Кристиана.
Он тут же вскочил.
— Входите же, Бога ради. Где он?
Эрмантье сразу все понял и тяжело опустился в кресло.
— Он уехал, — сказала Кристиана. — Мы приехали слишком поздно.
— Был поезд?
— Да, парижский… Юбер на всякий случай отправил ему телеграмму в Лион, как будто бы от вас: «Все улажено. Возвращайся. Целую».
— В первый раз довелось услыхать, что он умно поступил по собственной инициативе, — проворчал Эрмантье. — Будем ждать! Надеюсь, что этот дурачок Максим…
— Ну конечно, — подхватила Кристиана. — И напрасно вы так переволновались.
Она умолкла в нерешительности, потом продолжала:
— А знаете, кого я встретила в Ла-Рошели? Беллемов.
— Они меня не интересуют.
— Они долго расспрашивали меня о вас… Завтра они заедут.
— Что?
Я предупредила их, что вы не совсем хорошо себя чувствуете и, возможно, не выйдете из комнаты.
— Разумеется! Я и раньше-то терпеть их не мог! А уж теперь…
— Мне трудно было проявить нелюбезность по отношению к людям, которые всегда соблюдали отменную вежливость. Но я скажу им, что вы нездоровы.
— Да вы и сами-то, как я понимаю, не стремитесь показывать меня гостям. Признайтесь.
— Ришар!
— Бог знает, что они увидят и подумают, не так ли? Может, они ужаснутся? Нет? Не то?
— Ришар! Я не люблю, когда вы так говорите.
— Предположим, что я пошутил. А почему они все-таки хотят к нам приехать, ваши Беллемы?
— Насколько я поняла, им очень хочется увидеть работу Агостини, — призналась Кристиана. — Беллемам тоже предстоит серьезный ремонт, и они не знают, к кому обратиться. Судя по всему, Беллемы процветают. Он рассказал мне, что купил еще две прядильные фабрики в Рубе. А видели бы вы их новую машину! «Паккард»! С настоящим салоном.
— Я не люблю «паккарды». Это сразу выдает нуворишей.
— Мой бедный Ришар, вы, видно, и в самом деле не в духе… До скорого!
Она ушла, а Эрмантье запер за ней дверь на ключ, словно Беллемы были уже тут, на лестнице. Беллемы! Случайные знакомые, с которыми они встречались каждый год во время отпуска. Он — безбровый коротышка с тройным подбородком. Она — чернявая, сухонькая, желчная, с золотыми, как у гадалки, зубами. А вот об их состоянии ему ничего не известно.
Эрмантье толкнул ногой стол, преграждавший ему дорогу. Если начнутся визиты, он сам отсюда сбежит. Отыщет Максима, и они вместе уедут куда-нибудь… Уехать с Максимом! Вот только захочет ли этого сам Максим?
Глава 8
— Итак, решено, — сказал Эрмантье. — Завтра же вы принимаетесь за работу и вызываете наших агентов из Испании и Португалии. Сегодня ночью я еще раз все обдумал. Начинать следует именно с этого. Если мы сумеем выпустить нашу лампу по предусмотренной цене, ее с удовольствием там возьмут. Затем вы прозондируете почву в Швейцарии и Италии. Я возлагаю на это надежды. И все можно будет уладить еще до наступления октября. Да очнитесь же, Юбер! Не забывайте, это крупная игра, и нам наверняка будут ставить палки в колеса. Который час?
— Четверть девятого, — ответил Юбер. — У меня уйма времени.
— Уйма времени! У вас всего один час. Если через пятнадцать минут Кристиана не будет готова, поезжайте без нее. Она поедет по своим делам позже. Вам нельзя опаздывать на поезд.
— Я никогда не видел вас в таком состоянии. Успокойтесь, Эрмантье, прошу вас! Обещаю вам ничего не упустить.
— Пишите мне обо всем подробно! Малейшие детали имеют для меня значение. И еще… телеграфируйте сегодня же вечером, в Лионе Максим или нет.
— Вы прекрасно знаете, что его там нет. Иначе он написал бы вам, ведь прошло уже три дня!
— Да-да. Все это я знаю. Но в таком случае… где он может быть?
Пошарив перед собой на скатерти, Эрмантье нашел две таблетки аспирина и чашку кофе. И, проглотив таблетки, продолжал:
— Где он может быть? Знаете, чего я боюсь? Что он очень болен и не в силах написать.
— Да будет вам!
— У меня предчувствие. Может, я, конечно, идиот, но все-таки чувствую, что он болен.
— Послушайте, Эрмантье, сегодня вечером будет слишком поздно. Но завтра я все узнаю. Было бы странно, если бы мне ничего не удалось разведать. Лично я думаю, что он отправился к своей актрисуле.
— Который час?
— Двадцать минут девятого.
— Поезжайте! Не ждите ее… Где Клеман?
— В гараже. Машина готова. Мои вещи — тоже. Так что успокойтесь. Мне не нравится, что вы так волнуетесь.
— Пустяки, — возразил Эрмантье. — Голова немного болит.
Наверное, ему не следовало говорить этого. Он догадывался, что, сидя напротив, по другую сторону стола, Юбер испытующе глядит на него.
— И часто вас мучают головные боли?
— Я плохо переношу жару.
— И все-таки! На вашем месте я бы пригласил Меруди. Он очень помог вам, когда случилось несчастье. Хотите, мы предупредим его по дороге?
— Я никого не хочу принимать. В том числе и Меруди.
— Вот это-то меня и тревожит. Вы, того и гляди, превратитесь в медведя, Эрмантье, в угрюмого нелюдима. Откровенно говоря, уже вчера с Беллемами вы вели себя возмутительно!
Ничего не ответив, Эрмантье встал и закурил сигарету. Он слишком много курил. От табака жгло язык и во рту все горело. Он поискал графин. Юбер подал графин ему в руки и помог налить в стакан воды, а потом глядел, как он пьет.
— Берегите себя, — молвил он. — Надеюсь через месяц увидеть вас полным сил.
И снова Эрмантье почудилось, будто в голосе Юбера прозвучал наигранный, фальшивый оптимизм, тот самый, с помощью которого стараются обычно успокоить неизлечимых больных.
— Обо мне не тревожьтесь, — проворчал он. — И если на заводе возникнут какие-либо неполадки, без всяких колебаний сразу сообщайте мне. Я приеду… Пошли! Я провожу вас до машины.
Поднялся ветер, сильный южный ветер, опалявший сад своим знойным дыханием и не дававший дышать.
— Это все погода! — прошептал Эрмантье, вытирая лоб и шею.
Все лицо у него болело, его мучило нестерпимое желание почесать шрамы вокруг глазниц. Юбер взял его за руку, он не противился.
— Даю вам слово, Эрмантье, что возьму завод в свои руки, — с неожиданной твердостью заявил Юбер. — Все, что от вас требуется, — это отдыхать и не думать больше о делах. Дайте себе пожить спокойно, какого дьявола! Разве вам здесь плохо?
«Да!» — чуть было не вырвалось у Эрмантье. Он предпочел промолчать, но вынужден был признаться себе, что ему и в самом деле неважно здесь и что он несчастлив. С каждым днем он все больше сожалел о Лионе. Тут он задыхался. У него было такое чувство, будто на его шее медленно затягивается петля, но этого он, конечно, сказать не мог. В особенности Юберу. Они подошли к «бьюику».
— А! Вот наконец и Кристиана! — сказал Юбер. — Ну, держитесь, Эрмантье!
Он пожал ему руку, а Кристиана тем временем, запыхавшись, бросала в машину корзинки.
— Пока! — бросила она. — Вам ничего не нужно?
— Нет, поезжайте скорее. Вы и так задержались.
«Бьюик», взревев, миновал канавку. Эрмантье еще раз вслушался в шум мотора. Черт побери! Ошибиться никак нельзя! Пожав плечами, он закрыл ворота. На это у него ушло немало времени, потому что надо было запереть их на длинные железные крюки. Вытерев лицо, он закурил сигарету. Ему предстояло прожить целый день, складывающийся из нескончаемого количества ничем не заполненных часов, в течение которых мысль его будет неустанно работать, перебирая одолевавшие его тревоги и заботы. Заботы, которые не с кем было больше разделить, потому что Максим уехал. Согласится ли он вернуться? Ведь он такой обидчивый! Жизнь без Максима! «Прежде-то, — подумалось Эрмантье, — я преспокойно обходился без него!» А все потому, что раньше ему приходилось вести повседневную борьбу. Теперь война окончена. Эрмантье шел вверх по аллее навстречу душному ветру, порывы которого по временам едва не валили его с ног. «Надо будет спросить его, заставить сказать мне правду. Чего они все боятся?» Опять эта мысль, настойчивая, неотвязная. Но как помешать ей жужжать в голове, подобно ядовитой мухе? Они чего-то боялись, Эрмантье был уверен в этом. Он прекрасно чувствовал, что за ним наблюдают, следят с беспокойством, которое, в конце концов, стало почти осязаемым. Стараются обращаться с ним точно так же, как до несчастного случая, но атмосфера стала совсем иной. Лотье, должно быть, сделал им какое-то страшное признание, и с тех пор они живут в тревожном ожидании, с каждым днем все более ощутимом. Они чересчур любезны и в то же время явно держатся настороже. Точно так ведут себя с хищником, зная, что он приручен и все-таки в любой момент способен проявить свой дикий нрав. Между тем Эрмантье почти не сомневается, что их вовсе не пугает возможность его помешательства. Интуиция! Интуиция — вещь тонкая, и с тех пор, как он живет во тьме, ему волей-неволей приходится полагаться на столь зыбкое, бесплотное ощущение. Ему и самому-то порой начинает казаться, что он близок к безумию. Взять, к примеру, случай с персиковым деревцем. Хотя даже такого рода заблуждения, как бы они ни были ужасны, не в силах всерьез поколебать уверенности в том, что ты в здравом уме. Усомниться в себе, конечно, можно, однако это быстро проходит. Нет, тут что-то другое. Можно было поклясться: они готовы к тому, что он вдруг упадет, сраженный неким таинственным недугом, который, возможно, уже теперь зреет в его теле. Вот почему они так предупредительны. Ни в чем ему не отказывают, пытаются всеми силами сделать так, чтобы свои последние дни он прожил спокойно. Их мелкие ухищрения, которые он распознавал, были из числа тех, что придумывают в утешение больному, близкому к агонии, когда всякая надежда потеряна. Даже святые сестры и священники лгут у постели умирающих. Эрмантье остановился. Кровь стучала у него в висках. Голова раскалывалась, несмотря на таблетки. И сколько бы он ни пытался разгадать свою болезнь, чувствовал он себя как обычно, если не считать головной боли. На ногах стоит крепко, дышит полной грудью, сила в руках есть. Неужели в его венах притаился тромб, который вот-вот может остановить сердце? Или во время взрыва крохотный кусочек металла застрял у него где-то в складке мозга, куда нельзя добраться? А что, если ему угрожает паралич, удар, способный свалить и превратить в жалкое, беспомощное существо и самого сильного? Вполне возможно. Наверное, так оно и есть. И тогда все эти галлюцинации, которые так мучили его, были не чем иным, как симптомами, предвещающими…