Едва мы выбрали место в тени группы деревьев, как с ближайших зарослей раздалось громкое и резкое какое-то необычное подобие кваканью лягушек. По-видимому, недалеко располагалось болотце или озерко. Захватив с собою портативный магнитофон, я направился в сторону звуков. В то время я увлекался попутно не только фотографией, но и охотой с магнитофоном за голосами животного мира.
Никакого, конечно, болотца, не нашлось в этом сухом леску. Зато надо мною раздалось громкое хлопанье крыльев и визгливое и пискливое кваканье общества каких-то невидимок. Неразличимые среди густой зелени деревьев, демонстрируя свое возмущение набором разнообразных звуков, копошились какие-то существа. Но какие?
Осторожно подхожу поближе и среди ветвей деревьев различаю множество сложенных из прутьев пустых гнезд. Оказывается, я попал на колонию каких-то птиц. Чтобы лучше разглядеть незнакомцев, кое-как, преодолевая густые заросли кустарников и основательно о них исцарапавшись, добрался до небольшой полянки и только тогда увидал мелькающих среди веток квакш, голенастых птиц, немного похожих на серых цапель, значительно меньше их размерами. Головы квакш украшали тонкие и нежные, как ниточки, белые перья. Начинаясь с затылка, они простирались назад над спиной почти до основания хвоста.
Квакши оказались очень пугливыми, но вместе с тем и любопытными. Они без конца подлетали ко мне и во время полета, изображая страшный испуг, круто завернув, мчались обратно, ловко маскируясь среди зелени веток, и я вскоре оказался как бы в окружении этих своеобразных обитателей погребальной рощи. Из-за густого переплетения ветвей на меня смотрело великое множество желтых немигающих и злых глаз. Но достаточно было мне сделать резкое движение, как все птицы мгновенно и одновременно взлетали в панике, дружно поднимая истошный гвалт.
Здесь в этой колонии находилось не менее нескольких сотен птиц. Гнезда их были пусты, птицы несли в клювах прутья, еще не наступило время вывода потомства.
Нагляделся на квакш, записал их крики на магнитофон и повернул обратно. Меня заметили откуда-то появившиеся сороки и громко негодующе застрекотали на всю рощу. С одного гнезда слетела большая ушастая сова. Она уже обзавелась семьей, на ее гнезде сидело три птенца, покрытые белым пухом. Тараща глаза, они защелкали клювами: направленный на них телеобъектив фотоаппарата им явно не понравился. Разглядывая через объектив фотоаппарата птиц, я увидел, как один из них то зажмуривал, то открывал поочередно глаза. Ради чего совершалось это представление, понять было трудно.
Возвращаясь к биваку, я подумал о том, что, судя по поведению птиц, эта роща не посещается человеком, покой усопших не полагалось беспокоить, и только мы по своему неведению вторглись сюда на стоянку. Но искать другое место для бивака уже не было времени.
Каждую, даже короткую стоянку я использую для осмотра живых существ. Вот сейчас заметил на основании зеленых побегов джузгуна галлы. Выросший галл раскрывался на две половинки, подобно чемоданчику, и из него выбирались хозяева — листоблошки. В это время божьи коровки лакомились хозяевами, еще не успевшими покинуть свое заточение. Как только квартира оказывалась свободной, в нее забирались маленькие зеленоватые тли. Их тот час брали под охрану вездесущие муравьи ради подачек сладких выделений. В галлы, не защищенные муравьями, заползали маленькие хищные гусенички бабочек, личинки златоглазок, мух-журчалок и жуков-коровок. Они очищали галл и его жителей подчистую. В пустыне каждое растение, каждая щелка, листочек, цветок, корешок, семя — все имеют своих многочисленных разнообразных поедателей.
К роще примыкали песчаные барханы, за ними — канал. Вода в нем хотя и прозрачная, но солоноватая, видимо, канал проложен из пойменных озер Амударьи. За каналом стрекочет трактор, на прицепной тележке он везет большой ворох кустарничков кермека, заготовленного на топливо. И здесь пустыня безжалостно обнажается и песок страгивается с места. Если так будет продолжаться дальше, песчаная пустыня станет напоминать безжизненное пространство Сахары, а песок — отправившийся путешествовать по воле ветра, начнет засыпать сельскохозяйственные посевы и поселения. Тогда и спохватятся жители этого края и будут вынуждены тратить немалые средства на восстановление обездоленной пустыни. В царстве недальновидности только плохое учит хорошему.
Большая роща, приютившая нас на ночлег, захламлена сухостоем и кустарничками, могущими служить отличным топливом. Но она священна, неприкосновенна, служит приютом, ушедшим из мира сего, не должна использоваться на потребу хозяйственных интересов здравствующих. Сюда, в этот редко посещаемый уголок, собрались звери и птицы. Здесь, кроме квакв, воркуют египетские горлинки, кричат синицы. Но не слышно кукушки, не видно удодов.
Едва солнце зашло за горизонт, в рощу прилетела целая стая сорок. Птицы подняли оживленную перекличку. Видимо пожаловали сюда на ночлег со всех сторон с большой территории. Подобному сборищу вряд ли поверят орнитологи. Но факт упрям и очевиден. Здесь же они гнездятся вместе с кваквами. У них гнезда открытые, только слегка смазаны глиной. На севере сороки делают шаровидное гнездо с полостью в центре.
Когда стемнело, наша собака стала усиленно обнюхивать воздух и, чем-то недовольная, ворчать. Что-то унюхала. И вдруг тонко и противно завыл шакал, ему тот час же ответил с десяток таких же голосов. Концерт получился очень внушительным, неприятным и переполошил нас. Собака же долго не могла успокоиться, очень ей не понравились шакалы.
Ночью плохо спалось. Ворочалась и ворчала Зорька. Умница, лаять она не посмела, понимала, что будить спящих не полагается. Душный воздух застыл и в нем стал явственно ощущаться трупный запах. Я очень пожалел, что мы остановились в роще, свежее захоронение располагалось от нас совсем близко. Судя по всему, труп не закапывался, а согласно традиции клался на землю и над ним возводился холм из земли.
Утром с облегчением покинули рощу, вначале так нам приглянувшуюся. Наш путь пошел по кромке знаменитой пустыни Каракумы по территории Туркмении. Вокруг — барханы, поросшие кустарничками. Дует ветер и, кое-где, полосы песка перегораживают асфальтированное шоссе. Приходится их преодолевать с разгона, оставляя после себя глубокие борозды.
Едва солнце склонилось к барханам, всюду оживились муравьи-бегунки, муравьи-фаэтончики и принялись за оживленное строительство. Потянулись за семенами трав муравьи-тапиномы, муравьи-жнецы. Все они летом предпочитают ночной образ жизни. Днем же жарко и опасно из-за своих врагов-ящериц. Часто тропинки жнецов и тапином перекрещиваются, но походные колонны не мешают друг другу и сами муравьи не враждуют. Но на перекрестках дорог слишком большое их оживление, муравьи все же немного мешают друг другу.
В следующий ночлег жаркий и душный, брезентовый тент, разосланный на ночь, сильно резонировал от копошащихся на земле под ним насекомых. Еще кто-то по нему царапался громко и бесцеремонно. Утром виновники беспокойства объявились, ими оказались хрущи. С десяток этих крупных жуков ползало между постелями.
Наш путь продолжается дальше по кромке Каракумов к селению Керки. Ранее намеченный маршрут на Мары оставлен из-за недостатка времени. По пути часто останавливаемся, обследуем растения. Горчак исчез, его здесь не стало, но софоры очень много. Иногда вдоль дороги тянутся все те же посевы хлопчатника с шелковицей, уже отдавшей все свои зеленые листья ради воспитания гусениц шелкопряда.
Недалеко от Керки проезжаем посевы обильно цветущей фацелии. Запах ее посевов сильный, пряный. На фацелии гудят пчелы — вот почему на проводах телеграфной линии возле посевов этого растения собралась большая стая воробьев. Они подлетают к растению, хватают насекомых-опылителей и вновь устраиваются на проводах ради того, чтобы насладиться добычей. Нашли поживу. Кто бы мог подозревать в воробьях истребителей пчел. Обычно этим занимаются щурки.
Иногда недалеко от дороги видны причудливые мавзолеи, но в форме цилиндров, будто цистерны для воды или для горючего, или купола, сидящие на общей основе, или сложные старинные постройки в узорах из кирпичей. Часты развалины древних средневековых крепостей, источенные ветрами и дождями, застывшие свидетели бурных событий давно минувших дней древней земли. На полях вблизи поселений работают женщины и девочки смуглые, тонкие, хрупкие в длинных почти до щиколоток красных национальных платьях. Тяжело на душе видеть этот жестокий детский труд.
В Туркмении более всего сохранился арийский тип лица и влияние монголоидной расы меньше, чем у узбеков, киргизов и казахов.
Всюду властвует неумолимая жара, тело покрывается потом, солнце льет жаркие лучи на иссушенную зноем землю. А ящерицам и змеям нипочем высокая температура и будто ее даже не хватает. Они забираются на горячий асфальт и в блаженстве греются на нем. Безжалостные водители грузовых автомашин давят этих несчастных животных. Научатся ли пресмыкающиеся когда-либо избегать дорог, произойдет ли в этом отношении естественный отбор?
Мелькают верстовые столбы, ветер, несущий пылинки и песчинки стер с них цифры, обозначающие километры. Там, где дороги пересекают солончак, и воздух не насыщен песком, по верстовым столбам угадывается протяженность нашего маршрута. По обочинам дорог часта верблюжья колючка и софора. Здесь они как сорняки. Верблюжья колючка покрыта белыми пятнами пены, а под самыми растениями — мокрая земля. Это работа небольшой цикадки-пенницы, высасывающей соки растения.
На джузгунах торчат полые внутри чехольчики. В них живут гусенички бабочки. Изогнувшись скобочкой, они высовывают рядом с головкой кончик тела и, удовлетворяя любопытство энтомолога, награждают его кусочком черного испражнения.
В Керки как всегда мелкие заботы, закупка продуктов, бензина, почта и — раздумья: ехать ли в Кушку на самую границу с Афганистаном. Недостаток времени отсекает ранее составленный, более по несбыточным желаниям, маршрут. Закончив дела, направляемся на переправу через Амударью, уже в обратном направлении с правого берега на левый. Поднимается ветер, несет тучи пыли и песка. Желтые воды реки покрываются белыми барашками волн, светлая мгла, повисшая в воздухе, закрывает противоположный берег.