– Ура!
Из запретного сундука бабушка достала узелок, поставила на плиту сковородку, высыпала в нее крупные семечки. Семечки стали потрескивать; он мешал их деревянной ложкой и, обжигаясь, клал в рот.
– Щелкай, празднуй, – вздохнула бабушка и вышла в сарай за дровами.
Под окном грянула песня. Стаська прилип к стеклу. Шли солдаты. Мальчишка заметался по комнате. Он приготовил к этому дню на клочках бумаги чуть ли не два десятка рисунков, теперь этот подарок вдруг показался до обидного малым. Он схватил горячую сковородку, высыпал семечки в подол рубахи и выскочил из комнаты.
Он бежал и не видел перед собой ничего, кроме длинного строя солдат.
– Дяденьки бойцы, с праздником вас! С праздником вас, дяденька командир, с днем Красной Армии! – Безусый веснушчатый лейтенант, шагавший впереди, подхватил мальчонку на руки. Стаська вертелся на руках его и, блестя глазами, поздравлял всех вокруг:
– С праздником вас, нате от меня в подарок!
Строй заколебался и рассыпался. Стаська раздавал горстями теплые еще семечки. Раздав все, вытряхнул рубашку и полез за пазуху:
– А это картинки я нарисовал, тут про войну, – объяснял он, улыбаясь солдатам.
– Скоро победа, правда?
– Скоро, сынок, скоро!
– А зовут-то тебя как?
– Стасик, Стаська.
– И тебя с праздником, Стасик!
– А папка-то твой, небось, тоже воюет?
И еще не услышав ответа, солдаты поняли: спрашивать было не нужно…
– Погиб папка, – первый раз Стаська сам произнес эти слова и добавил: – Пал смертью храбрых в боях за Белую Церковь…
Стало тихо-тихо. Офицер крепко поцеловал мальчонку. Сообразив что-то и повеселев, тот попросил командира:
– Ты только не ешь все семечки. Спрячь немножко. А когда придете на Украину, в Белую Церковь, посади на могиле моего папки. Он любил подсолнухи. Они, знаешь, за солнышком вертятся. Я сам видел, мне мамка на огороде показывала.
– Стасик! Домой! Опять хочешь заболеть? – кричала бабушка. Словно подхлестнутый, Стаська соскочил с рук офицера и побежал. На полпути он остановился, вытянулся в струнку и, приложив растопыренную руку к виску, застыл, отдавая честь.
– Рота! Смирна-а! Равнение на… пра-ава! – взвился над строем пронзительный фальцет. Десятки голов метнулись к правому плечу.
Они проходили перед маленьким Стаськой, как на большом параде не всегда ходят перед генералами.
– Дяденька командир, не забудь только, посади!
Стаська ликовал, не страшна ему была теперь грозная бабушкина расправа.
И еще долго потом, в кровати, тепло укутанный всеми одеялами, представлял он себе, как зацветут на дорогой могиле и потянутся золотыми головами к солнцу любимые папкины подсолнухи.
…Не пришло только Стаське в голову, что семечки-то были жареные.
Бим-бом
Отец Сашки, шофер колхозной полуторки, погиб в нелепой катастрофе за три дня до рождения сына.
Часы остановились, недотянув двух минут до девяти.
После поминок, когда соседские женщины убирали в доме, дед Сергей хотел было подтянуть гирьку.
Он постоял, потянулся к цепочке и раздумал.
– Что, Аннушка, пусть стоят они, а?.. В память! – не то спросил, не то приказал он.
Невестка не ответила. Она лежала пластом, и через ее обугленные горем губы, казалось, не могло просочиться слово. И только кивнула согласно, простоволосая, тихая.
НАЧИНАЛОСЬ.
Дед Сергей сам сбегал в сельсовет за линейкой. И сам отвозил невестку в районный родильный дом.
И всю ночь просидел он под липой у этого великого, тайного дома.
На рассвете толстая, сердитая нянька принесла весть.
– Поздравляю с внуком! Богатырь! Четыре двести!
А дед заплакал.
Стекали слезы на седые усы, он улыбался и всхлипывал.
– Богатырь?! Милая ты моя, а как бы принесть? Посмотреть бы его как? Аннушка сама как?
– Ничего, ничего, дедушка, и она хорошая. А поглядеть нельзя, придет время – наглядитеся.
И ВРЕМЯ ПРИШЛО.
Когда вез невестку домой, как выехали в степь, отдал ей вожжи и сам держал младенца на руках, прикрывая красное личико от летнего солнца широкой ладонью. А матери не давал и прикоснуться.
– Не тронь, Аннушка, не тронь. Спит парень.
У поворота на тряское шоссе дед Сергей приказал остановить подводу.
– Растрясет его. Ты поезжай, а я пешочком, пешочком, чтоб не разбудился.
Аннушка хотела было возразить, но дед Сергей осек ее:
– Цыть! Поезжай! Поезжай!
И добрых три километра с внучонком на руках прошел по пыльной обочине дороги.
Дома положил его бережно в деревянную люльку, которую мастерил все эти дни. И сел возле на табуретку. И разглаживались морщины на лице старого, и наливались прежней прекрасной чернью выцветшие глаза деда Сергея.
Вот Сашка открыл глаза и заорал на всю комнату:
– Ааа-аа!
Упал стул – мать метнулась к младенцу. Сашка жадно тянул тугую грудь.
Дед Сергей потупился, отвернулся, встал, прошелся по комнате…
И увидел часы.
Заскорузлыми, дублеными пальцами мягко потянул за цепочку.
Часы пошли.
И когда большая стрелка легла на черту полного часа, старинные часы, сработанные еще одним из крепостных пращуров деда Сергея, захрипели, и через секунду-другую наполнил комнату мелодичный звон.
Бим-бом! Бим-бом! Бим-бом!
Сашка сосал грудь, посапывая и причмокивая. А часы били.
Били они громко, на весь дом, улицу, мир.
Бим-бом!
Васькин раб
Берданка с вороненым стволом, отливающим сизоватой чернью, висит на стене. Гришка тянется к ружью, но не может оторвать голову от тяжелой подушки, которая обняла своими мягкими, по-медвежьи сильными лапами и не дает подняться. Мальчишка дергается изо всех сил и хватает ружье, но оно выскальзывает у него из рук и с грохотом падает.
Гришка открывает глаза. На полу дрожит пустая алюминиевая кастрюля, а кот Федька, сваливший ее с печки, задрав хвост, удирает в коридор.
Он боязливо поворачивается к стенке, надеясь, что, может быть, там все-таки висит ружье. Но видит жирные шеи лебедей и пальму с листьями, зелеными и круглыми, как огурцы, и толстоногую краснотелую красавицу с черной паклей распущенных волос, которая сидит на берегу синего озера в белых точках облупившейся краски. Он отворачивается от надоевшего старого ковра, нарисованного на огромном листе плотной бумаги.
Окно завешено клетчатой шалью – это мама, уходя на работу, позаботилась, чтобы сына не беспокоили мухи. Но свет пробивается в щель, солнечный столб пролег через всю комнату, в нем кружатся тысячи белых пылинок.
Гришка досадливо отбрасывает измятую простыню и выходит во двор. Влажная после ночи земля приятно холодит и щекочет босые ступни.
Солнце только вылезло из-за леса и, еще большое и багровое, качается в зыбком розовом мареве, словно переводя дух после дальней ночной дороги.
Гришка забывает свою досаду, улыбается неведомо кому и толкает ногой калитку.
Он живет на самой окраине маленького города. Их дом последний в длинном ряду улицы. Сразу через дорогу начинаются хозяйские огороды с серо-зеленой стеной кукурузы и рослыми подсолнухами, увенчанными широкими позолочеными блюдами. Многие подсолнухи уже исклеваны жадными воробьями, и от этого на их золотых головах темнеют треугольные плешины. Сразу за огородами стелется клеверное поле селекционной станции, а вдали черной каймой идет мелкий сборный лесок. Дальше ничего не видно, но Гришка знает, что за этим леском начинаются и тянутся на много километров поросшие камышом озера и болотца. Никому не известно, откуда взялись эти озера. Говорят, что в «старое время» была река, а потом повернула и ушла в другую сторону. Да это и совсем не важно для Гришки, главное, что озера есть и он ходит туда на охоту.
Хлопнув дребезжащей калиткой, Гришка побежал в поле на дальний холм. Роса еще не успела обсохнуть, и покрытые серебристой пылью листья лебеды мокрыми вениками хлещут Гришку по голым ногам.
Каждое утро он носится на свой холм, чтобы как следует покричать и покувыркаться на его плоской вершине.
Он взбегает на холм, осматривается и звонко кричит:
– Ого-го-го-го!
Набирает полную грудь тугого, плотного утреннего воздуха и кричит что есть силы, просто так: оттого, что ему всего десять лет, оттого, что на дворе лето и ему хорошо жить на земле. Накричавшись, Гришка кувырком скатывается к подножью холма. Густая мокрая трава холодными шершавыми языками лижет Гришкино тело, а он только визжит и хохочет от переполняющей его душу беспричинной радости существования.
Он любит траву и землю, мечтает о том, чтобы заиметь ружье и стать настоящим охотником. Гришка уверен, что он будет самым лучшим, самым метким и удачливым охотником.
Освеженный травяным купанием, подпрыгивая, Гришка помчался домой. У калитки он встретил Ваську-Костыля, прозванного так за длинный рост и худобу. Он похож на удода. У него острый птичий нос, который всегда блестит, и маленькие коричневатые глаза. Ваське уже пятнадцать лет. Отец в этом году купил ему одностволку, и он очень важничает, что у него ружье.
Гришку он берет с собой на охоту потому, что тот таскает на своих плечах все припасы и даже тяжелые Васькины сапоги. Если случается Ваське что-либо убить, Гришка лазает по камышам, ищет и приносит ему добычу. В награду за рабство Васька раз в неделю дает ему выстрелить из ружья. Добычей он никогда не делится, а если охота не получается, во всем обвиняет Гришку:
– Лопух, через тебя все! – говорит Васька и, длинно сплюнув, угрожающе добавляет любимую свою глупую клятву:
– Век свободы не видать! Не возьму тебя больше. – Гришка знает, что спорить с Васькой нельзя, потому что этим разозлишь его еще больше, и не оправдывается.
Когда Гришка берет в руки ружье, он боится дышать и чувствует себя самым счастливым человеком. Он не взводит курка, пока не увидит дичь, и часто убивает. Свою добычу отдает Ваське. Тот никогда не признает Гришкиных успехов и не радуется его удачам, а, наоборот, всегда злит