Ах, как все ясно видела Лена! Даже маленькие усики колоса, красную с черными пятнышками божью коровку, тонкую паутинку под жухлым листом подсолнуха. Как близко все видела она. Ей уже не страшно, лишь бы Вовка был с нею. Она наклонилась над братом. Маленькое его лицо с коричневыми конопушками спокойно, правая рука так и осталась в кармане, сжимая гильзы.
– Где же ты научился умирать? Где? – шептала Лена.
Солнце висело в небе, плыли по реке кувшинки. Дождь ушел, ушел в другие степи. Урчали у реки немецкие танки.
Лена завернула брата в платок и, не оглядываясь, потянула его дальше в камыши. Голова Вовки билась о кочки, в голубых его глазах отражалось голубое небо… Лена выбилась из сил, сжалась вся в комок. «Папа, ты видишь? Ты слышишь, папа? Он хотел лошадку, он гильзы берег, чтоб тебе показать… Я одна! Я боюсь!..»
…Вчера был точно такой же слепой дождь при солнце, какой запомнился мне много лет назад. Мальчишки плясали под его золотыми каплями и горланили знакомую старую присказку:
Дождик, дождик, припусти…
Мне захотелось покричать вместе с ними. Я смотрел и чувствовал: как хорошо, что им не за что не любить дождь.
Лицо матери
Цементный пол, голые стены. Тяжелая темно-зеленая дверь, обитая железом. Посреди двери круглая дыра волчка.
Ночь и день прошли. Осталось девять смен караула… двести восемнадцать часов… девять суток.
Петр сидит, привалившись к стене. Старая табуретка скрипит под ним. «Починить бы, да нечем», – тоскливо думает он. Полоса света над дверью забрана толстыми прутьями решетки. Верх и низ прутьев черный, а середина оттерта до синеватого блеска. У самого потолка горит лампочка.
Гауптвахта.
Петр сидит и смотрит на желтую лампочку и не видит ее. Все слилось в радужный круг, и нет больше стен одиночной камеры…
…А есть война и широкая-широкая степь до самого горизонта. Небо все в красных полосах, как детдомовский матрац, и летят по небу треугольники птиц. Телега с маленькими колесами. А в ней – целая куча мальчишек и девчонок. Все время гремит гром. Далеко-далеко из земли поднимаются черные облака. Тети плачут. Зеленая муха села на спину лошади. Лошадь машет хвостом, но достать ее не может, и малыши смеются.
…Солнечные зайчики бегают по стенам. Из окна пахнет шафраном. Тетя в белом халате сказала: «Дети, вставайте. Будем кушать». Потом их повели гулять. Он шел за ручку с худенькой Таней. Дома на улице без окон – одни стены. И ехали телеги с колесами выше дяди, а вместо лошади – черная корова. Воспитательница объяснила, что это не телеги, а арбы и везут их не коровы, а буйволы.
Детский дом стоял в саду. Вокруг был забор из колючек и бежала канава с мутной водой – арык. Детей было много, и жилось им весело. Больше всех он любил Таньку и всегда заступался за нее. Летом они с Танькой строили дома из желтого песка и жили в них. Если случалось находить лоскутик или картинку от конфет, он всегда отдавал их девочке. А она дарила ему всякие железки, веревки, резину для рогаток. Когда им исполнилось по семь лет, Антонина Петровна подарила всем по тоненькой книжечке с картинками. На обед именинникам давали пирог с курагой. А через два дня приехали к ним в детдом толстая тетя и дядя с золотыми зубами. Антонина Петровна сказала всем, что это Танины мама и папа, родители. Таня русая, а они черные… родители. Таню забрали. Он долго плакал, спрятавшись за старым сараем. Ему тоже захотелось маму. Пусть даже не насовсем, ну хоть чуточку, хоть увидеть лицо!
…И Петька начал искать маму. Мальчишка не помнил ее и, как ни старался ночами, не мог себе представить. Был только убежден почему-то Петька, что волосы у мамы светлые и она высокая и полная, как Антонина Петровна.
Время шло. Антонина Петровна уехала. Вместо нее пришел воспитатель – худой, одноглазый дядька. «Протезная голова», как прозвали его мальчишки, больно трепал за уши, а за двойки запирал в сарай.
Петька не мог найти мамы в Чимкенте и в десять лет сбежал из детдома. Он шатался по базарам Самарканда. Воровал фрукты в Коканде. На зиму сам шел в детдом, а с первым теплом сбегал. И все также заглядывал в лицо каждой встречной женщине.
Однажды в Ташкенте мельком увидел, как белокурая женщина села в автобус. Кольнуло сердце – она!
Улица была прямая, длинная. И Петька побежал следом за машиной. На второй остановке женщина сошла. Мальчишка припустил за ней что было сил.
Вечерело. Дома плавали в сумерках. Белый плащ скрылся за углом. Петька дышал тяжело, осталось десять шагов, пять… три. Одна из калиток распахнулась, и мальчуган Петькиных лет с криком:
– Ура! Мамка! Ура! – бросился на шею женщине.
Высокая и волосы светлые… Мама… чужая… Кинулся бежать назад. Соленые слезы текли в рот, дорога слилась в черную ленту.
…В таежном городе Туринске гадала шестнадцатилетнему рыжечубому плотнику бог весть какой судьбой заброшенная туда цыганка.
– И предстоит тебе, красивый, исполнение желаний.
И мать найдешь, и еще сестрица найдется!
В русском городе живут, тебя ждут.
Найдешь, золотистый, найдешь.
Тревоги твои напрасные.
Через казенный дом найдешь.
Под счастливой звездой родился.
Ищи…
Цыганка тоже была сиротой, и ей хотелось, чтобы все люди находили свое счастье.
– Заряжай!
– Отставить!
– Заряжай!
– Отставить!
Пальцы липнут к вороненой стали автомата. Но встает и падает в снег и снова встает солдат. У рыжекудрого Петьки оружие. И никакая сила не вышибет его из этих посиневших от холода, железных рук. Здоровенный парень. В строю всегда правофланговый.
На первом году службы ему не хватало даже еды. А сейчас привык, втянулся – иногда в миске и остается.
Вечерняя поверка прошла. Отбой. На всю казарму горит синим светом единственная лампочка у тумбочки дневального. Причудливо сгорбились от тел кровати. Зима. Тяжелый, смрадный запах мокрых портянок.
…Русский город… Псков, Калуга, может, Липецк или Рязань… Пришло письмо, и все ясно. Улица Ленина, дом 5, квартира 15. Солнце и зелень. Петр спешит. Наконец, эта улица. На углу дом 5. С балкона второго этажа женщина трусит красный ковер. Лица не видно. «Мама! Это мама… Она. Точно!» – задыхаясь, думает Петр. Вот он уже распахивает тяжелую дверь парадного, по гулкой лестнице вбегает на второй этаж. Квартира 15. Дробно стучит в дверь. Болит грудь. Сердце останавливается…
Дверь отворила маленькая девочка, Таня из Чимкента – веселый солнечный зайчик. Прошло столько лет, а глаза такие же синие-синие и нос в конопушках. Нет, не Таня… Это ведь сестренка, его родная младшая сестренка. Она посторонилась, пропуская его в дом, и сказала ласково и спокойно, словно ничего и не случилось:
– Проходи, Петя, мы тебя давно ждем, мама пирог испекла, – и весело крикнула:
– Мамочка, посмотри, Петя вернулся. Из армии приехал.
Что-то упало на пол в глубине дома, и теплый материнский голос произнес нараспев:
– Иду-у, родненький мой, иду-у!
Петр замер на пороге в ожидании. Сейчас он увидит лицо, лицо своей матери.
– Рота, подъем!
– Подъем, рота!
…Начался новый будничный день.
– Товарищ капитан, за время моего дежурства никаких происшествий не случилось, за исключением: рядовой Петр Чимкентов не встал по подъему. А когда командир отделения сержант Ничепков сдернул с него одеяло, избил сержанта, – докладывал на утреннем разводе дежурный по роте.
Застучали по коридору сапоги. Зазвенели миски. Принесли ужин. Петр встал с табуретки, зашагал по камере, неотвязно думая об одном: «Как нелепо все получилось… Разве сержант виноват, что даже во сне мне так и не довелось увидеть лицо своей матери?»
Княжна Тараканова
Они жили в коммунальной квартире и занимали одну большую комнату. У правой стены, загораживая собой дверь в чужую комнату, громоздился высокий старинный ореховый шкаф. Резные дверцы шкафа, изъеденные долгоносиками, во многих местах были залеплены цветным пластилином. Эти залепки бросались в глаза, словно ситцевые заплатки на дорогом пальто. В проеме между окон стоял рыжий дерматиновый диван. Пружины сиденья были такие жесткие, словно это был мешок, набитый сучьями.
Над диваном висела картина: слабый свет из полуовального монастырского окна, забранного широкими прутьями темничной решетки. Вода, затопившая камеру… Женщина. Красивая голова с распущенными волосами откинута назад, глаза обморочно закрыты. И только руки, тонкие руки, судорожно распластанные по ослизлой стене, пытаются удержать колени, подгибающиеся под белым атласом платья. А вокруг крысы… крысы… крысы…
Историю этой женщины – княжны Таракановой – Зойка хорошо знала.
Они жили втроем. Зойка, мама и Егор Борисович. Он появился четыре года назад, когда Зойка перешла во второй класс. Зойка не раз слышала, как он говорил, что устал скитаться, что ему очень хочется иметь свой дом, свою семью… Егор Борисович за все четыре года не сделал Зойке ничего плохого. Девчонка примирилась с его существованием и, наконец, уступив настояниям мамы, стала называть его отцом. Когда она первый раз вслух сказала: – Папа! – всегда невозмутимый Егор Борисович стал розовым, потом пунцовым, быстро вышел из комнаты и долго стоял в холодном и черном коридоре, и плечи его странно вздрагивали. А вернувшись в комнату, он зачем-то сказал маме:
– Знаешь, Нина, в ванной нет горячей воды.
А ванна была поломана, и третий год туда не подавалась горячая вода, тот кран даже был забит деревянным чопом.
Мама улыбалась, и всем троим стало свободно и хорошо. Вечером в новой семье долго ужинали, и Егор Борисович наперебой с мамой ухаживал за Зойкой, словно она была именинницей. Больше всего на свете Зойка не любила вареный лук. За едой она вылавливала белесые полукружья лука и вешала на край тарелки. И мама, и Егор Борисович ее всегда очень за это ругали, а сегодня не замечали Зойкиных проделок.