– Понял, – сказал я, – очень понял!
– Вот хорошо. Ты должен стать дипломатом, потому что ты теперь знаешь, что это такое, – улыбнулся старик.
Когда мы кончили обед, он позволил мне поиграть с морской свинкой Мукки. А когда я уходил домой, старик, как мужчине, крепко пожал мне руку и сказал, что он на меня надеется.
На другой неделе наша семья уехала из города, и я никогда больше не видел этого чудного старика.
Давным-давно растаяли в солнечных лучах те времена, когда я был чуть выше подоконника.
Должен сказать, что я так и не стал дипломатом. Но в те дни, когда дела мои идут особенно плохо, я вспоминаю тебя, мой мудрый гадатель. Знаешь, наверно, придет время, когда я тоже повешу через плечо деревянный ящик с морской свинкой и пойду по земле гадать людям счастье.
Рассказы
Евротурки
Вот вы рассуждаете про цены на дачи. Отопление на угле или на солярке? Кирпичная или деревянная? Вода холодная, вода горячая? С удобствами, без удобств? Все это, конечно, важно. Но я ничего не слышу от вас про ваших соседей?
А это большой вопрос. И он прямо входит в цену – самым непосредственным образом. У меня, например, была на Клязьме прекрасная дачка. А по соседству, через забор, поселилась большая еврейская семья, и все ее дети учились играть на скрипочках. Для еврейской семьи это вполне нормально: и то, что большая, и то, что на скрипочках. Не нормально то, что и мальчики, и девочки в этой семье были одинаково бездарны.
Представьте себе: утро, еще молочный туман колышется в берегах нашей Клязьмы. Еще не вытек, не расплескался, не повис клочьями на деревьях, еще солнышко слабое-слабое, нежное-нежное, а они уже тянут кота за хвост. Тянут-потянут: «Савка и Гришка сделали дуду». Песенка есть такая в обязательной программе. И так, подлецы, фальшивят, что у меня ком к горлу подкатывается. Я думал, что хуже не бывает, и жена моя так считала. Но мы ошибались…
Подросла младшая дочка Софочка и в год окончания школы вышла замуж за турка. Эти турки невдалеке от нас что-то строили, какой-то пансионат оздоровительный в виде средневекового германского замка, но с элементами китайской пагоды. Как раз перестройка началась, так что затейливость в свободомыслии возникла необыкновенная, это даже архитектуры коснулось.
Все страшно жалели хорошенькую маленькую неряху Софочку. Все говорили, что турок – это неэкономично, недолговечно. Все считали, что он сбежит через год-полтора, и рухнет Софочкино семейное счастье. Шло время. А они все жили и жили. Софочка плодилась, как кошка. Она с первого же захода принесла двойню. Турок быстро заматерел, раздался в плечах, начал вполне понятно говорить по-русски. Стал обстраивать Софочкину дачу со всех сторон террасками, эркерами, навесиками. Очень симпатичный оказался турок: и веселый, и добрый, и на все руки мастер. И деточек своих любил весьма наглядно. Бывало, сядет на открытой терраске, а они облепят его и дурачатся так, что их звонкий смех по всему поселку летит-переливается. А сам он чуть не плачет от умиления и вскрикивает по русско-турецки:
– Ай, маладэс! Коп, якши баранчук! Коп якши!
В общем, все было славно, и мы с женой надеялись, что хоть эти Софочкины евротурки не будут играть на скрипочках.
Но они подросли и тоже начали.
И эти новые евротурки оказались раз в десять сильнее прежних скрипачей в смысле бездарности. Раньше, слушая поневоле Софочкиных братьев и сестричек, самое Софочку, мы думали, что хуже не бывает. А теперь поняли, как ошибались.
Видно, турок зарабатывал очень хорошо. Так что скоро у них были уже четыре скрипочки. И этот квартет… Да что сказать: звук – удивительнейшая вещь, у него чудовищная разрушительная сила. Я думаю, когда-нибудь изобретут звуковую бомбу, которая будет хуже нейтронной.
Так что мы вынуждены были свою дачку (кирпично-брусовую, с отоплением на газе, с городским телефоном, со всеми удобствами, в изумительном месте) продать и съехать.
Конечно, вы могли бы притянуть меня за антисемитизм, но ничего не получится: все знают, что у меня папа был раввин. А самое отвратительное в этой истории даже не это, а то, что последние сорок лет я работаю настройщиком в консерватории.
Платонов-ченч
Если бы при жизни у него не отняли читателей, если бы он не писал в стол, то наверняка выработался бы в мирового классика.
Но и при том, что все у него отняли, что жизнь его сплющили тяжким гнетом умолчания, нищеты и бесправия, он все-таки стал одним из крупнейших русских писателей XX века.
Он почти не кормился литературным трудом. А в последние годы жизни, как говорили студенты, служил дворником в Литературном институте имени А. М. Горького Союза писателей СССР. Служил за мизерную плату и возможность жить с женой в бывшей конюшне бывшего дома бывшего демократа А. И. Герцена, которого, как известно, разбудили декабристы.
Комнатка была сырая, с плесенью по углам, с щелястыми полами, но зато в самом центре Москвы – на Тверском бульваре. Так что всегда можно было вспомнить, что по соседству в Кремле неусыпно бдит и мыслит сам вождь прогрессивного человечества, лично.
И в будни, и в праздники еще не старый Платонов с раннего утра подметал институтский двор, зажатый между Большой Бронной и Тверским бульваром, убирал мусор, исполнял другую хозяйственную работу – какую прикажет начальство. В начальниках у него был однорукий комендант, про которого острословы-студенты (бесстрашные по причине молодого легкомыслия) хихикали, что у него «рука в Цека». На вид комендант был дик и грозен, аки зверь лютый, а на самом деле вполне приличный человек, к тому же тайно пописывавший стишата: «Моя Нина кругла, как луна, и мягка, как блина…» Будучи малограмотным и никогда не читав Платонова, он, тем не менее, не обижал его: как-никак свой брат-писатель.
Поскольку копейка в доме Платоновых водилась совсем маленькая, повседневная пища была не столько вкусной, сколько здоровой: картошка, каша, пустые щи.
Завтракали Платоновы чаем с серым колотым сахаром вприкуску.
Днем он старался писать. Не в стол, как подобает непризнанному гению, потому что письменного стола у него не было, а в фанерную тумбочку, выкрашенную коричневой масляной краской. В этой тумбочке уже лежали и «Чевенгур», и «Котлован», и другое.
Он умер в 52 года от роду, не дожив двух лет до кончины своего соседа-генералиссимуса.
Платонова начали вспоминать в шестидесятых. А в начале девяностых, когда осыпалась в одночасье советская власть и всем померещилось, что дунул наконец радостный ветер благоденствия, его книги начали издавать сотнями тысяч экземпляров.
Постепенно выяснилось, что это бушует над Русью не чудодейственный ветер Спасения, а очередной «мусорный ветер», и тиражи его книг быстро пошли на убыль, впрочем, как и тиражи других стоящих книг.
Через несколько месяцев исполнится сто лет со дня рождения А. П. Платонова. Говорят, что о нем снова вспомнили в Кремле и «есть мнение» отпраздновать юбилей писателя всенародно. Начинается подготовка.
Комнатка в бывшей барской конюшне, где жил и умер писатель, уже переоборудована в пункт обмена валюты. Ее почти не пришлось перестраивать, только прорубили окошко на Большую Бронную: с улицы всегда больше клиентов, чем со двора, таков закон рынка.
Бывало, при Платоновых в этой комнатке пахло жареным луком, чадом керосинки, летом – сиренью, букет которой стоял в литровой банке на тумбочке, в которую он писал. Теперь здесь пахнет только деньгами: захватанные тысячью рук, засаленные бумажки, едва различимо, но едко отдают холодным потом, несвежим бельем, мерзостью запустения, нищетой. И этот устойчивый специфический запах забивает даже запахи макияжа тех работниц, что делают здесь ченч.
Наверное, в платоновский юбилей в платоновском обменном пункте дела будут особенно хороши. Ведь все пророчат, что в 1999-м наш сирый рубль поскачет, как мячик, вниз по лестнице. Славная должна быть маржа!
Сказка
Наконец я собрался ремонтировать квартиру.
Работали у меня два человека из Новошахтинска – южнорусского городка, где в наши дни пропала всякая работа.
Один мастер был лет сорока пяти, сухощавый, малорослый, но очень пропорциональный, ладненький. Он не скрывал, что некоторые операции современного квартирного ремонта выполняет впервые. Затрудняясь, надевал очки в тонкой металлической оправе и, далеко откинув седеющую голову, читал инструкции на импортных банках и упаковках. Прочтя, закуривал отечественную сигаретку «Петр I», а перекурив, решительно брался за дело, и все у него получалось как по писаному, все выходило из-под его рук такое же ладненькое, как он сам. За каждым его движением чувствовались природная сметливость и бесшабашность русского человека с его вековечной привычкой жить с чистого листа – на авось и на выживание. Как бывший начальник смены крупной шахты, у которого под рукой одномоментно находилось пятьсот-шестьсот человек, он еще не отвык командовать, и в речи его до сих пор проскальзывало: «я сказал», «хватит болтать», «давай-давай».
Второй мастер был совсем молоденький, круглолицый, с цепким взглядом серых чистых глаз, в которых светились, как бы отдельно, яркие радужки зрачков. Указательный палец правой руки у него был перебит еще в детстве, полусогнут, и от этого казалось, что он держит его все время на спусковом крючке. И каждого, на кого метнет быстрый, оценивающий взгляд, – как бы берет на мушку.
Из-за перебитого пальца его не призвали в армию, и ему не выпала сомнительная честь сложить свою светлую голову за интересы жирных котов где-нибудь в голой степи, залитой сырой нефтью.
Работали оба мастера на равных, умело и истово. Заканчивали обычно ближе к полуночи, чтобы начать часов в девять утра и колотить беспрерывно.
И вот глубокой ночью выхожу я на кухню попить воды, а за столом сидит молодой, курит и что-то пишет.