Мариан раскрыла руку, камешек покатился по столу и упал на пол.
— Я его не хочу, — сказала она, часто мигая. — Если у всех будут такие, то я не хочу.
Слезы катились по ее щекам, но она ушла, высоко подняв голову.
Ночью групповые родители долго беседовали о ней. Они были взволнованы. Не стоило бранить Гильду за качество воспитательной работы. Они хотели одного: спасти в лице Мариан будущего потребителя. В конце концов лучшее — это постоянно и мягко воздействовать на нее хорошими примерами. И тут им должен был помочь Томми.
Кризис наступил через двое суток, в день Доставки кукол и игрушек. Мариан пришла в группу вечером того дня, когда играли в Выбор кукол и игрушек по Каталогу. И групповая мама выбрала ей подарок, как она всегда делала для детей, которые не умели сделать выбора сами. Групповая мама увлеклась сперва куклами-тройняшками, изумительным пособием для воспитания из маленьких девочек потребительниц, но в конце концов остановилась на голыше в натуральную величину, с мягкой пластиковой кожей: голыш ходил, говорил и пачкал пеленки.
Игрушки и куклы были распределены. Мариан в тишине распаковала свою новую собственность, посмотрела на нее, не изменившись в лице. Потом взяла куклу к себе в комнату, хотя другие дети остались с игрушками в общем зале.
Через час групповую маму вызвал из кухни Томми.
— Посмотрите, — сказал он таинственно. Глаза его горели. — Только тихо!
Он провел ее по коридору к комнате Мариан и чуточку приоткрыл дверь.
Сначала групповая мама не поверила своим глазам. Пластик очень трудно разорвать, и Мариан, наверно, пришлось потратить много сил и сообразительности, чтобы это сделать. Впоследствии групповая мама пришла к заключению, что Мариан положила голову куклы под ножку стола, а сама взобралась наверх и прыгала на столе до тех пор, пока голова куклы не треснула. Как бы то ни было, куски куклы валялись на полу, а Мариан кромсала ее лицо тупыми ножницами.
Групповая мама поддалась вспышке ярости. Она ворвалась в комнату, схватила Мариан за плечи и начала ее трясти.
— Ты испорченная, дрянная девочка, — говорила она с чувством. — Как ты смеешь, как ты смеешь! Ты сломала куклу! Ты дрянная девочка! Такую прекрасную куклу!
Она отпустила Мариан так неожиданно, что та не удержалась и ударилась о стену. Несколько секунд групповая мама боролась с собой. Наконец спросила:
— Почему ты это сделала?
Мариан смотрела на нее светлыми отчаянными глазами.
— Я ее ненавижу, — сказала она. — Я ее ненавижу. Я хочу ту куклу, что была у меня раньше. Я хочу ту куклу, которую я любила.
Она громко всхлипывала.
— Я не хочу любить только новые вещи!
Перед лицом такого провала в воспитании потребителя групповой маме ничего не оставалось, как позвонить в Управление Воспитания детей. Через полчаса они, очень вежливые и любезные, приехали и взяли с собой все еще плачущую Мариан.
Ночью, лежа в постели с групповым папой, групповая мама постаралась оптимистически взглянуть на вещи.
— Они ее переубедят, не так ли? — спрашивала она. — В клинике перевоспитания ей докажут, что она была не права. Правда, они ее переубедят?
— Хм, — промычал групповой папа. Потом неожиданно коротко засмеялся. — Я думал… — сказал он, — предположим, что клиника ей не поможет. Тогда ее переведут в другую. А если и это не поможет? Они ведь не сдадутся, они примутся за глубокий анализ.
— Ну и что? — спросила групповая мама довольно резко, потому что ей не понравились перспективы, нарисованные групповым папой.
— Я просто думаю. В конце концов из нее сделают потребителя. Она многое усвоит. А когда дело дойдет до психотерапии…
Мариан станет в конце концов потребителем, несмотря ни на что! Групповая мама хихикнула. Теперь она почувствовала себя лучше. Групповой папа все так хорошо понимает!
Она положила голову ему на плечо и мягко обняла его.
— Ты самый лучший групповой папа, какой когда-нибудь у меня был, — сказала она нежно. — Самый лучший. Да, да.
— Самый новый — всегда самый лучший, — ответил групповой папа. Голос его звучал довольно печально.
Теперь, когда Мариан больше не было, жизнь в группе снова стала увлекательной. Часть детей перешла в другие группы. Вместо них пришли новые. У групповой мамы появился новый групповой папа. Группа прошла Выбор увлечений и справилась с этим наилучшим образом. Теперь, когда Мариан…
И все-таки групповая мама иногда чувствовала парадоксальную жалость к Мариан. Она вспоминала ее алое лицо, ее отчаянные глаза, честные и чистые. Остальные были послушными, нежными, сознательными, но лица их чем-то напоминали овечьи морды. Кроме Томми. Групповая мама была очень довольна, что Томми все еще оставался в группе.
Мальчик изумительно развивался. Объявления и рекламы сыпались из него, как искры бенгальского огня, и он замечательно руководил остальными детьми. Будущее его было ясным. И если иногда групповая мама чувствовала некоторую неуверенность, то она объясняла ее боязнью спугнуть собственное везенье.
Прошло лето, и наступил Книжный день. Книжный день проводился всего два раза в году, и был не самым интересным из Дней. Дети любили его меньше, чем другие Дни, хотя все, кому было больше десяти, уже умели читать. Только Томми любил этот День больше всех.
Открыли пакет, групповая мама передала Томми заказанные им книги.
«Рекламщик. Современные волшебники». «Держе, удивительный рассказ о рекламной кампании», «Романтика объявлений для молодых людей» и, наконец, «Создатели привычек». Томми взял книги под мышку и ушел к себе в комнату.
Не прошло и двух часов, как групповые папа и мама постучали к нему в дверь. Они собирались идти купаться, у них были изумительно новые плавающие игрушки, и все это называлось в Руководстве Тренировкой Уверенности.
Когда Томми не ответил на стук, групповая мама постучала снова. Когда он и на этот раз не ответил, папа и мама встревожились. Они открыли дверь и вошли.
Томми сидел на полу с пустым невыразительным лицом, вытянув ноги. Книги, которые он только что получил, валялись вокруг. Рядом лежали сделанные из вырванных страниц бумажные кораблики и шляпы.
Групповой маме пришлось облизать губы и проглотить слюну, прежде чем она смогла выговорить:
— Томми, Томми, что случилось? Мы идем купаться. С замечательными плавающими игрушками. Разве ты не хочешь купаться?
Он не ответил. Групповая мама снова облизала губы. Она пыталась придумать что-нибудь, но слова не шли на язык. Такого с Томми еще никогда не случалось.
Групповой папа сказал авторитетно:
— Томми, немедленно прекрати. Мы идем купаться. Купаться — приятно. Ты должен хотеть купаться. Ты должен!
Бесстрастное лицо мальчика стало на секунду раздраженным.
— Я не хочу ничего хотеть, — сказал он.
— Но, Томми, — сказала групповая мама. Она готова была расплакаться, — Томми, ты не можешь не хотеть! Ты всегда был таким хорошим рекламщиком. Ты же собираешься всю свою жизнь рассказывать людям изумительные вещи об изумительных товарах.
Томми взмахнул рукой, как человек, отмахивающийся от комаров.
— Не хочу, — сказал он. Голос его звучал устало. Глаза были закрыты. Групповой дом покачнулся на волне.
Групповая мама вздохнула. Она знала, что в конце концов ей удастся расшевелить Томми. Такое время от времени случалось со всеми детьми в группе. Это ничего не значило. Ровным счетом ничего.
И все-таки ее глаза лихорадочно искали взгляд группового папы. Она дрожала. Услышал ли он в словах Томми то, что услышала в них она? Прозвучали ли они для него, какой бы бессмыслицей это ни казалось, смертным приговором их культуре? Увидел ли групповой папа то, что увидела она? Трещину в плотине, через которую врывается вода? И почувствовал ли он при этой мысли то же, что и она, — невыразимое облегчение?
ДЖОРДЖ САМВЕР ЭЛБИВЕРШИНА
«9 ч. 07 мин. утра. Джонатану Джерберу от Л.Лестера Лиса, — гласил лежавший на письменном столе бледно-зеленый листок служебной записки. — Будьте добры, резервируйте для меня Ваш день. При сем прилагается пропуск для лифта, поступающий в Ваше постоянное пользование. Советую Вам посетить сегодня утром 13-й этаж, но не выше. Л.Л.Л.».
— Итак… после всех этих лет, — сказал себе Джонатан, вынимая из гласситового конверта пропуск — первый, к которому он когда-либо прикасался. Это была, конечно, миниатюрная пирамида. С одной стороны на металлической поверхности стояло название фирмы — «Объединение», с другой — была отпечатана его, Джонатана, фотогравюра по пояс. Он понятия не имел, где и когда его сфотографировали; но, должно быть, это произошло совсем недавно, потому что он был снят в галстуке, который только что купил; видимо, полицейский агент компании сделал моментальный снимок, когда он входил в здание или покидал его.
— Мисс Кайндхендс, — обратился он по интеркому к своей секретарше, — отмените все мои встречи. Я нужен мистеру Лису.
С золотой пирамидой в руке он уверенно зашагал по сверкающему коридору к лифту.
— Тринадцатый, — произнес он.
Несмотря на то, что лифтеру с незапамятных времен было знакомо его лицо и пушистый твидовый костюм от Харриса, он в испуге замялся.
— Все в порядке, — успокоил его Джонатан и, повернув руку ладонью кверху, показал пропуск.
— Слушаюсь, сэр, — выдохнул лифтер. Эти два слова прозвучали подобно двум низким нежным нотам, которые мог бы выдохнуть из флейты музыкант.
Однако он тут же спохватился, закрыл бронзовую дверь и нажал кнопку.
— Четырнадцать лет или же их было шестнадцать? — пробормотал про себя Джонатан, и, хотя лифт уносил его вверх к власти и престижу, сам он стал спускаться по ярусам воспоминаний к своим первым дням в этом здании.
Он с улыбкой вспомнил, какие сомнения вызывали в нем лифты. Когда утро за утром они поднимали его на восьмой этаж в отдел рекламы, вопреки всякому здравому смыслу ему чудился в этом какой-то обман, ему казалось, что его везут не вверх, а вниз, вниз, в катакомбы, раскинувшиеся под гигантской ступенчатой пирамидой «Объединения». Вспышки маленьких электрических лампочек, отмечавших первый, второй и третий этажи, не могли убедить его в том, что он едет вверх; кабина двигалась настолько плавно, что терялось всякое ощущение направления, и, когда бесшумно открывал