Ее комнату забросили. Вот и все. Ждать больше нечего. Прошлому больше нечего сказать.
Он сел за секретер, где Мамуля писала письма, открыл крышку. Ржавчина проела петли. С обеих сторон поднимались ряды ящичков. Они были пусты. Да и зачем бы Мамуля что-нибудь оставила? Сохранились лишь старый письменный прибор, перочистка да рассыпающаяся по ниточкам кружевная тряпица. Реми открыл средний ящик. Там лежала картина, но ящик не поддавался — картина застряла и мешала его открыть. Реми пришлось вынуть все ящики. Наконец холст появился на свет. Сначала он не понял. Перед ним был его собственный портрет, воспроизведенный с поразительной точностью: линия волос, голубые глаза с поволокой, худые щеки, слегка опущенные уголки губ… Но тут он заметил сережки и отложил картину, так как внезапно обессилевшие руки не могли больше ее держать. Внизу продолжался спор. Дядя бушевал, слышался стук инструментов. Реми опасливо опустил глаза, вновь увидел подростка в сережках. То была Мамуля. Теперь он вспомнил эти сережки — два золотых колечка, висящих на тонкой, почти невидимой цепочке. Так странно, эти сережки — и мальчишеское лицо! Реми отнес портрет на камин, прислонил его к зеркалу. Он видел свое собственное лицо рядом с этим, другим, ниспадающий локон челочки на обоих лбах. Он отошел, но взгляд голубых глаз последовал за ним, и в полумраке они казались необыкновенно живыми, очень ласковыми, немного утомленными, как после долгой болезни. Внизу, справа, расписался автор… Крошечная, четкая, как порез кинжала, подпись. Откуда эта картина? И почему ее так небрежно бросили в этот ящик, прежде чем закрыть дверь и повернуть в замке ключ? Двенадцать лет это лицо было пленником мрака. За что? Оно смотрело на Реми и, казалось, совсем не обрело свободы.
— Реми!
Голос Клементины. Ни минуты передышки! Он рванулся к картине, будто желая призвать ее в свидетели. Казалось, голубой глаз ожил, выражая смутный призыв. Реми сунул портрет под мышку, украдкой выскользнул из комнаты.
— Реми!
На цыпочках он пробрался в свою комнату. Куда спрятать Мамулю, освобожденную теперь из заточения? Руки Клементины шарили повсюду… Ладно, пока на шкаф. Он встал на стул, сунул картину за резное деревянное украшение. Ему хотелось попросить прощения у покойной.
— Реми!
Клементина приближалась к двери. Реми отодвинул стул, сделал вид, что причесывается перед зеркалом. Клементина вошла.
— Мог бы откликнуться!
Она подозрительно осмотрелась.
— Я подогрела тебе молоко, Реми. Спускайся.
Он пожал плечами, прошел перед старушкой. Молоко. Тонизирующее. Капли. Гранулы. Хватит, Боже мой, довольно! Он спустился. Дядя больше не кричал, но электричество по-прежнему не горело. Ужинать предстояло при свечах. Куда подевалась Раймонда? Никого в гостиной. Никого в столовой. Дядя на кухне. Он смеялся, разговаривая с Раймондой, но резко отодвинулся, когда вошел Реми.
Глава 4
— Конечно же твой отец забыл предупредить поденщицу, — сказал дядя. — Нет даже дров, чтобы разжечь камин. В деревне, конечно, хорошо, но только когда все налажено.
Он был без пиджака, рукава засучены, лоб вспотел. На столе стояли бутылка с белым вином, стакан и термос.
— Твоя соска, сынок, — снова заговорил дядя. — Но на твоем месте я бы выпил вина.
Он принес еще один стакан и, насвистывая, наполнил его до краев.
— Твое здоровье!
Реми протянул руку.
— Нет, — сказала Раймонда. — Вы не должны.
— Что? Чего я не должен?
— Ваш отец… Он бы вам запретил…
Реми взял свой стакан и назло смеющемуся дяде осушил его залпом.
— Вы не правы, мсье Вобере, — сказала Раймонда. — Вы же знаете, что Реми еще необходимо беречься.
Дядя так смеялся, что был вынужден сесть.
— Вы уморительны оба! — воскликнул он. — Слушай, с такой заботливой медсестрой ты не соскучишься.
Он закашлялся, побагровел и дрожащей рукой снова наполнил стаканы.
— Ах, чертенок! Ну, за твою любовь!
Он медленно выпил, встал, потрепал Раймонду по щеке.
— Не обижайся, девочка!
Потом добавил, указывая большим пальцем на племянника:
— Пусть-ка немного поработает! Не всегда же у него будут слуги.
— Я буду работать, если пожелаю, — бросил Реми. — А вовсе не по чьей-то указке. Мне надоело, что со мной обращаются как… как с…
Придя в ярость, он схватил бутылку. Он уже не знал, хотелось ему пить или разбить ее о каменный пол.
— Смотрите-ка! — сказал дядя. — Молокосос!
Он вынул из кармана коробку сигар, небрежно выбрал одну и ударом кухонного ножа отсек у нее кончик.
— Я с удовольствием займусь твоим воспитанием, — проворчал он, пытаясь найти спички. — Подумаешь, тоже мне принц!..
Он выплюнул крошки табака и направился к двери, открыл ее. Против света он был лишь огромной тенью, которая на секунду остановилась и повернула обратно. Реми наполнил стакан, вызывающе поднес к губам.
— Бедняжка, — сказал дядя. — Ну и зададут же нам за это.
Он спустился по ступенькам, гравий зашуршал под его ногами. Над порогом медленно плыла спиралька голубого дыма. Наверху хлопнули ставни, затем прошлепали семенящие шаги Клементины. Реми неслышно поставил стакан и посмотрел на плачущую Раймонду. Он не решался пошевелиться. Голова трещала, болела.
— Раймонда, — наконец сказал он, — мой дядя — жалкий человек. Не следует принимать его всерьез… Почему вы плачете?.. Из-за того, что он сказал напоследок?
Она покачала головой.
— Ну, тогда почему?.. Потому, что он пил за мою любовь?.. Да, Раймонда?.. Вам неприятно, что дядя вообразил…
Он подошел к молодой женщине, обнял ее за плечи.
— А мне это вовсе не неприятно, — продолжил он. — Представьте-ка, Раймонда, на секунду… что я… немного влюблен в вас, представьте, а?.. Ну что же в этом плохого?
— Нет, — прошептала Раймонда, высвобождаясь. — Не нужно… Ваш отец рассердится, если узнает, что… Я буду вынуждена уйти.
— А вы не хотите уходить?
— Нет.
— Из-за меня?
Она заколебалась. Болезненное напряжение сковало шею и плечи Реми. Он ждал. Он угадал, что она собиралась ответить, и поднял руку.
— Не надо, Раймонда… Я знаю и так.
Он сделал несколько шагов, закрыл дверь носком ботинка. Затем машинально переставил стаканы. Ему стало больно. Впервые в жизни он думал не о себе. Он участливо спросил Раймонду:
— Так сложно найти другое место?.. Наверное, придется долго искать… Читать объявления…
Нет. Пожалуй, дело было не в этом. Раймонда грустно улыбнулась.
— Извините, — продолжил Реми. — Я не хотел вас обидеть. Я только пытаюсь разобраться.
Он налил себе немного белого вина и, видя, как Раймонда потянулась к бутылке, чтобы забрать ее, сказал:
— Оставьте. Вино придаст мне немного воображения. Мне его не хватает.
Он только сейчас осознал, что Вобере платили Раймонде, равно как и Адриену, и Клементине, и всем служащим, которых он не знал и лишь изредка слышал их имена. В его памяти всплывал голос отца: «В конце концов, работаю-то я для тебя…» Целый маленький мир работал ради него, калеки, который нуждался в заморских фруктах, нежных цветах, дорогих игрушках, роскошных книгах.
— Кажется, скоро я тоже начну работать, — пробормотал он.
— Вы?
— Да, я. Вас это удивляет? Вы считаете, что я на это не способен?
— Нет. Но только…
— По-моему, в этом нет ничего сложного — работать в конторе, подписывать документы…
— Конечно! Если вы представляете себе работу именно так!
— Даже, при желании, работать руками… Вот смотрите, я никогда не зажигал огонь… Ну так вот, сейчас посмотрите. Подвиньтесь-ка!
Он снял с плиты комфорку, скомкал старую газету и злобно забил ее в отверстие.
— Вы еще ребенок, Реми!
Когда же она замолчит! Пусть все замолчат! Пусть перестанут встревать между ним и жизнью! Так, теперь щепки. Потом дрова. Ах да! Дров нет. Сейчас дядя их нарубит. Вот он посмеется! Ну и пусть!.. Спички?.. Куда я подевал спички?
— Реми.
Вошла Клементина, и он выпрямился, руки в саже, челка упала на глаза. Клементина медленно прошла через кухню.
— Это что же, теперь ты разжигаешь плиту? Да, чего только не увидишь!
Она подошла к мальчику, поправила ему волосы, посмотрела в его мутные глаза, затем на бутылку и стакан.
— Пойди погуляй. Здесь тебе не место.
— Я имею право на…
— Ступай подыши воздухом.
Она взяла его руки, вытерла краешком фартука, затем вытолкала его во двор и закрыла дверь. Он почти сразу же услышал голоса обеих женщин. Они ссорились. Из-за молока. Из-за вина, плиты, из-за всего. Из сарая раздавались глухие, ритмичные удары: дядя работал топором. Машина с распахнутыми дверцами все еще стояла у крыльца. Все вокруг стало тоскливым, и жизнь напоминала неудавшийся праздник. Реми спросил себя: в чем же его предназначение, истинное предназначение? Чем он был для Раймонды? Местом… Выгодным местом в тридцать тысяч франков в месяц. Она чуть не созналась ему в этом. Ну и что? Разве это не нормально? Не вообразил ли он себе, что все сразу же полюбят его только потому, что с ним стряслось… исключительное несчастье? А бывают ли несчастья исключительными? А его несчастье, разве он поддался ему не по доброй воле?
Он вернулся в холл и чуть ли не подскочил, услышав бой часов. Клементина завела эту старую махину под лестницей. Она даже успела подмести, протереть ступеньки. Реми поднялся на второй этаж в ванную комнату. Там лежали свежие полотенца, новое мыло. Она думала обо всем, следила за всем, проверяла все, пока Реми размечтался в доме, полном беспорядка, с забытой на стульях одеждой, едким запахом сбежавшего на плиту молока, о молодой женщине в пеньюаре, напевающей песенку, натягивая чулки. Он вымыл руки, причесался, с безразличием глянул на свое отражение в зеркале. Вот она, правда. Годами он потчевал себя баснями. Еще и сегодня он навыдумывал Бог знает чего по поводу могилы и раздавленной собаки. Еще немного, и он представил бы себе, что одного его взгляда достаточно, чтобы обречь собаку на смерть. Однако мысль о том, что он способен навлекать зло, подобно ядовитым деревьям, убивающим на расстоянии, как, например, манцениллы