[10], о которых он читал жуткие рассказы путешественников, не была ему отвратительна. Но это все кончилось. Кончилось детство. Его не любили. Может быть, они были даже и правы.
Он выпил два стакана воды. Во рту у него пересохло, и мысли эти казались ему нереальными и деформированными, как рыбы в аквариуме. Солнце медленно опускалось за деревья. Кто-то захлопнул дверцы машины, затем чьи-то шаги гулко отдались на лестнице. Реми вышел из ванной и чуть не наткнулся на Раймонду. Она несла чемодан.
— Давайте.
Он вошел в комнату молодой женщины, бросил чемодан на кровать.
— Раймонда, я должен перед вами извиниться. Я был смешон. Может быть, то, что я вам сейчас скажу, глупо, но… я ревную вас к дяде. Я не могу выносить того, какими странными глазами он смотрит на вас…
Раймонда вынула из чемодана кофточку, расправила ее.
— Разве вы не понимаете, что он намеренно вас злит? Уж вы-то должны его знать.
— По-вашему, он привез вас сюда с одной целью — позлить меня? Но ведь мы с тем же успехом могли бы приехать сюда завтра утром вместе с папой. Так нет! Он хотел провести вечер здесь — с нами, с вами.
— Что вы хотите этим сказать?
— Вы меня удивляете, Раймонда. Можно подумать, вы не видите, в чем здесь дело!
Она накинула халат с застежкой на боку, как у медсестер.
— Бедный мой Реми! Вам просто нравится терзать себя, воображая Бог знает что!
Она взбила белокурые волосы, улыбнулась.
— Поверьте, он вовсе не опасен, ваш дядя.
— Откуда вы знаете? Разве вы привыкли к мужскому обществу?
— Во-первых, я запрещаю вам говорить со мной таким тоном.
— Раймонда!.. Неужели вы не понимаете, что я страдаю?
— Довольно! — раздосадованно воскликнула она. — Пошли накрывать на стол. Это будет лучше.
Он умоляюще взглянул на нее.
— Раймонда, подождите… У кого вы служили до нас?
— Но вы же прекрасно знаете. Я сто раз вам рассказывала: в Англии… Мне не нравятся ваши замашки, Реми. Последнее время вы…
Она собиралась открыть дверь, но Реми удержал ее за руку.
— Раймонда, — прошептал он, — поклянитесь мне, что никто… Я хочу сказать, никто не интересовался вами.
— Да вы становитесь грубияном!
— Поклянитесь! Умоляю вас, поклянитесь!
Она стояла перед ним, совсем рядом. Он видел в ее зрачках отражение окна и крошечное облачко. Ему показалось, что он вот-вот упадет, упадет навстречу этому лицу. Он закрыл глаза.
— Клянусь вам, — прошептала она.
— Спасибо… Подождите… не уходите…
Он почувствовал, как она погладила ему лоб — точно так же, как давным-давно Мамуля. Плечом он оперся о стену.
— А теперь вы будете послушным, — сказала Раймонда.
Она взяла его за руку.
— Пойдемте… вниз!
— Вы останетесь?
— Но, по-моему, речь никогда не шла о моем отъезде.
— Но вы останетесь… из-за меня.
— Конечно.
— В вашем голосе не хватает уверенности. Повторите.
— Ко-неч-но! Теперь вы довольны?
Они засмеялись. Между ними возникло нечто вроде союза. Она не обманывала. Она не могла обманывать. Он бы заметил. Его вдруг охватила уверенность, что она не сердится, что ей нравится это нежное товарищество. Он дал ей увести себя вниз. И прикинул, что ей будет двадцать девять лет, когда он станет совершеннолетним, но прогнал эту мысль и сильнее сжал ее руку.
— Мы будем ужинать при свечах, — заметила Раймонда. — Сейчас слишком поздно, чтобы вызвать мастера из города.
Они вошли в просторную столовую, и, пока Раймонда стелила скатерть, Реми открыл буфет.
— Вы хоть не устали? — спросила она. — Я не хочу, чтобы меня опять отругали… Нет, фаянсовое блюдо… Дайте-ка я сама, так будет быстрее.
На кухне взбивали омлет, откупоривали бутылки. Клементина всегда хорошо переносила общество дяди Робера. Ей даже нравились его резкости, его шутки. В Париже, когда его приглашали к обеду, он не забывал заглянуть на кухню. Приподнимал крышки кастрюль, нюхал, щелкал языком или говорил: «Бабуль, я бы добавил немного уксуса!»
И Клементина всегда следовала его совету. Иногда в своем портфеле он приносил бутылки. «Поммар» или «Шатонеф». Он подмигивал Клементине, зная, что та любит вкусно поесть. Смотрел на вас из-под тяжелых век и мгновенно узнавал то, в чем совсем не хотелось признаваться, заговорщицки смеялся, упираясь подбородком в воротничок. Может, он так же смеялся, глядя на Мамулю.
Раймонда наполнила графины, растворила таблетку в стакане с водой.
— Это чтобы заснуть, — объяснила она. — Вам тоже не мешало бы принять.
— Дети, за стол! — закричал дядя. — Я мою руки и сажусь.
Реми зажег свечи, воткнул их в подсвечники, а Раймонда резала хлеб, расставляла стулья.
— Я сяду рядом с ним, — решил Реми.
Клементина внесла суп. Все сели. Вернулся дядя с двумя бутылками в одной руке и кожаным портфелем в другой.
— Я просто без сил. Терпеть не могу этот свет, словно на похоронах. Тоскливый, все время дрожит. Нет, мне супа не надо.
Он достал из портфеля несколько досье, открыл их, положил рядом с тарелкой, бросил в рот кусочек хлеба, и щеки заходили ходуном.
— Если бы только мой уважаемый брат захотел меня послушать, — проворчал он, — с этим Виалаттом было бы покончено в сорок восемь часов. Купить грузовики у Управления государственного имущества! Вы представляете! Да через сто километров по такой трассе они превратятся в груду металлолома. Но у моего брата принцип — не двигаться с места. Он работает с планами, сообщениями, бумагами.
Дядя повернулся к кухне:
— Ну как там омлет, готов?
И хрипло продолжил:
— Не наша забота таскаться за товаром. Пусть арендаторы сами доставляют его в порт. Или у них грузовиков не хватает?
— Вы все время критикуете, — заметил Реми. — А вы что бы сделали на месте отца?
Он уловил, что Раймонда подает ему знаки, но решил их не замечать. Он никого не хотел замечать.
— Нет, вы слышите! — сказал дядя. — Я критикую! Я не успел и рта раскрыть, как уже не прав. Ну что ж, отныне я не буду неправым. Я покидаю фирму Вобере, мой мальчик. На сей раз решение принято. Потому как мне надоело двадцать лет кряду таскать каштаны из огня для других.
Он плеснул себе вина, пока Клементина раскладывала омлет.
— Для других? — сказал Реми. — Вы, по-моему, перебарщиваете.
— Дурачок, — возразил дядя. — Кому пришла мысль скупить склады Буассари, а? И создать межарендаторский союз производителей? Я университетов не кончал. Я не юрист, но умею управлять людьми. Где бы сегодня был твой отец, если бы я не удерживал его от ошибок? Он не сумел даже стать главой семьи. А что я получил взамен? Даже благодарности не заслужил. Ему все позволено, господину Вобере. Даже наша бедная мать стояла перед ним на коленях. Он был таким серьезным, таким представительным! Глава семьи! Есть, между прочим, кой-какие подробности, которые тебе неизвестны, мальчишка. Но я могу тебя просветить.
Реми побледнел. Он пил, не отрывая глаз от дяди, решив противостоять ему до конца.
— Мне бы хотелось их услышать, — прошептал он. — Особенно в вашей интерпретации.
— Наглец… Клементина, что там дальше? Хотя нет. Дайте мне кофе. — Он кое-как запихнул бумаги в портфель, отодвинул тарелку. Клементина молча принесла ветчину. Уже давно наступила ночь. Над столом нависали во мраке три лица, а за ними шевелились большие тени. Дядя выбрал сигару.
— Я ухожу, — сказал он. — Понимаешь? Ухожу… Это калифорнийское дело, которым пренебрегает твой великий отец… так вот, я беру его в свои руки. И естественно, забираю свою долю капитала из Союза. Мой брат давно предупреждён. Пусть выкручивается. Мне надоело играть роль преданного пса. И кстати, я уверен, мой дорогой Реми, что ты вскоре успешно меня заменишь.
— Не сомневаюсь, — сказал Реми.
Дядя сжал кулаки, мешки под глазами задрожали. Он закурил сигару.
— Вам следовало бы уехать со мной, мадемуазель Луанс. Мне потребуется там секретарша. И уверяю вас, вы не прогадаете.
Из-под полуопущенных век он следил за Реми.
— Мы будем путешествовать, — прибавил он. — Самолеты… Нью-Йорк… Лос-Анджелес… Как вам это нравится?
Клементина поставила перед ним полную чашку горячего кофе, и он зашуровал в сахарнице.
— Теперь, когда мсье, мой племянник, выздоровел, вы уже не нужны ему в роли сиделки. — Он улыбнулся, выпустил дым через нос. — Это будет выглядеть неприлично.
Реми бросил вилку на скатерть и так резко встал, что пламя всех свечей разом отклонилось.
— Все это блеф, — стиснув зубы, заметил он. — Блеф! У вас нет ни малейшего намерения уходить. Вы говорите это, желая произвести впечатление на Раймонду. Вы хотите знать, поедет она с вами или нет, да? Так вот, тут вы тоже просчитались. Во-первых, вы ей не нравитесь.
— Может быть, она тебе это сказала?
— Вот именно!
Дядя залпом выпил кофе, промокнул усы платком, медленно встал.
— Я уезжаю завтра в семь утра, — сказал он Раймонде. — Будьте готовы.
— Она не поедет! — крикнул Реми.
— Посмотрим.
Он остановился рядом с племянником, одна рука под мышкой, в другой — сигара.
— Ты меня ненавидишь, не правда ли?.. Да-да, ты меня ненавидишь. Вы только на это и способны — на ненависть. Если бы я не был твоим дядей и если бы ты был пошире в плечах, я знаю, что бы ты сделал.
В этот момент открылась кухонная дверь, и они повернули головы. На пороге стояла Клементина.
— Я могу убирать? — спросила она.
Дядя пожал плечами, окинул Реми пренебрежительным взглядом.
— Дай пройти… Спокойной ночи, Раймонда. В семь часов. Не забудьте.
Он сверил свои часы со стенными и начал медленно подниматься по лестнице. Реми следил за ним. Он весь дрожал. Да, ему хотелось схватить канделябр и со всего размаху… О, гнусный человек! Он ступил на площадку, подошел к перилам. Они едва доходили ему до пояса. Один толчок — и…
— Спокойной ночи, — сказал дядя, помахав рукой.