Затем он отпустил Реми и прошелся по комнате.
— Вы никогда особенно не ладили с дядей? — спросил Реми.
Вобере снова посмотрел на сына с любопытством и беспокойством.
— Откуда ты знаешь?
— Некоторые вещи я хорошо чувствую.
— Я совершил большую ошибку, отпустив вас вчера вместе… Что еще он тебе рассказал?.. Ну, скажи откровенно, Реми… С некоторых пор я нахожу, что ты стал скрытным, каким был он… И мне это не нравится… Он поведал тебе обо всех своих старых обидах на меня, да?.. Что я презирал его, что я был тираном… Что еще? Говори!
— Да нет же, уверяю вас. Он мне не…
Вобере дернул Реми за руку.
— Я знаю, что он тебе сказал. Так вот, какую месть он замыслил, черт возьми! Мне бы следовало догадаться.
— Я не понимаю вас, отец.
Вобере сел на кровать и медленно провел ладонями по вискам, как если бы хотел ослабить сильнейшую мигрень.
— Оставим эту тему! Прошлое есть прошлое… Зачем возвращаться к тому, чего больше нет? Намеки твоего дяди… сделай милость… забудь их… Это был увлекающийся, несправедливый человек. Ты же видишь, он хотел настроить тебя против папы. Сознайся, мысль о работе — это он внушил ее тебе? Будто тебе так уж необходимо работать!.. Ну подумай, малыш. Ты же совсем еще не жил. Подумай обо всех тех вещах, которые тебе предстоит узнать: музеи, театры… и многое другое!
— И Адриен будет повсюду возить меня, да? А Раймонда все объяснять?
— Конечно.
Реми опустил голову. «Я не должен его возненавидеть, — подумал он. — Только не это!»
— Я предпочитаю работать, — сказал он.
— Но почему, в конце концов, почему? — взорвался Вобере.
— Чтобы быть свободным.
— Чтобы быть свободным? — повторил Вобере, нахмурившись.
Реми поднял голову и посмотрел на отца. Как объяснить ему, что Мен-Ален за стенами, ощетинившимися своими осколками, особняк на проспекте Моцарта за его решетками и засовами, передвижения в ограниченном пространстве между Адриеном и Клементиной, вся эта жизнь в клетке… как объяснить ему, что она закончилась, закончилась раз и навсегда после сегодняшнего ночного происшествия?
— Тебе не хватает денег? — продолжал Вобере.
— Хватает.
— Что же тогда?
— Просто я хочу их заработать сам.
Вобере мгновенно принял прежний отчужденный вид. Он встал, приподнял рукав пиджака, чтобы посмотреть на часы.
— Мы продолжим этот разговор позже, но я иногда думаю: в здравом ли ты уме, мой бедный мальчик? Дядины вещи здесь?
Он взял брюки, жилетку, пиджак, которые Реми повесил на стул.
— Я не вижу его портфеля.
— Он, наверное, в машине, — сказал Реми.
— Ну ладно… На твоем месте я бы пошел прогуляться по парку.
Он вышел так же неслышно, как и вошел, и Реми, закрыв за ним дверь, повернул ключ, задвинул засов и прислонился к двери. Он выдохся; ему захотелось лечь и заснуть. У него всегда было такое впечатление, когда он расставался с отцом, будто его осмотрели, изучили, пропальпировали, прозондировали, и от него осталась лишь кожа, выеденная скорлупа. Он подошел к шкафу, прислушался, стараясь не скрипеть паркетом. И внезапно невероятная мысль пришла ему в голову — мысль, от которой он на секунду застыл с рукой, поднятой к портфелю. Он получит дядино наследство. Непременно. Неизбежно. Где-то должно существовать завещание, и это завещание сделает его, Реми, законным наследником всего дядиного состояния. Иначе говоря, этот портфель принадлежит ему по праву. Ему некого бояться.
Он положил портфель на кровать. По праву, потому что, быть может, дядя не так уж его и ненавидел… Действительно, если посмотреть на вещи трезво… Бедняга часто рычал, готовый укусить. Как будто жизнь без конца играла с ним злые шутки. Однако, Реми мог сколько угодно вспоминать, по большому счету ему не за что было жаловаться на дядю Робера. Вчерашняя ссора! Да разве теперь она имела значение? Раймонда права: дядя хотел лишь подразнить его. Он всегда был задирой, но, в общем, неплохим малым. Все его книги, замечательные книги о странствиях, приключенческие романы, рассказы о первооткрывателях — все это приносил ему он, одну за другой, неловко пожимая плечами, как бы желая сказать, что не следует придавать большого значения этим подаркам, а уж тем более принимать все это чтение всерьез. Реми медленно расслабил ремни, нажал на замок. Нет, ему не за что просить у дяди прощения. Провидение позаботилось о том, чтобы однажды Реми извлек из портфеля эти досье и разложил их на кровати. Все было так очевидно! Все связывалось в логическую цепь, и, видимо, потребовалась смерть одного, чтобы дать свободу другому. Как Мильсандье мог утверждать, что воля всесильна, если так приятно верить, что судьба неотвратима, что сам ты бессилен что-либо изменить!
Реми пролистал одно досье. Письма из Лос-Анджелеса, из Окленда, деловые письма. Незнакомые имена и цифры… копии, приколотые к письмам, списки: апельсины… бананы… ананасы… грейпфруты… виноград… лимоны. Реми впервые задумался об этих пирамидах золотистых фруктов. Он впервые представил себе склады, движение грузовиков, подъемные краны и настойчивые гудки грузовых судов. Ему казалось, что он ощущает запах. Эх! Подняться бы на борт такого грузового судна, полюбоваться пристанью, где снуют докеры, стать хозяином этих богатств! Какие они маленькие, оба Вобере! Как они смешны: умерший, со своими обидами, живой — со своими мелкими педантичными расчетами. Нет, Реми еще не жил. Но он будет жить, и жизнь его примет совсем иной оборот. Фрукты! Да что такое фрукты, когда есть кожа, дерево и металл и, быть может, драгоценные камни! Листки дрожали в руках Реми. Ему казалось, что благодаря дяде в сухой статистике и цифрах тоннажей ему открылась Америка, а все приключенческие книги лишь готовили его к этому открытию.
Реми быстро перебирал документы. Ему хотелось одним взглядом объять все. Мимоходом он замечал знакомые имена, Борель например. Теперь платежи, затем другие письма в большом желтом конверте. Реми чуть было не пропустил последнее, заложенное между страницами записной книжки. Его глаза рассеянно скользнули по нескольким словам, и вдруг, без особых на то причин, ему захотелось его прочитать.
«Психиатрическая лечебница доктора Вернуа
44-бис, авеню Фош
Фонтене-су-Буа (Сена)
10 октября
Уважаемый господин!
Ночь прошла плохо. Бедняжка беспокойна. Она много говорит; время от времени плачет, но, хотя я и привыкла, это разрывает мне сердце. Доктор утверждает, что она не страдает, но кто может точно знать, что происходит в больной голове? Приезжайте, как только сможете. Вы знаете, как благотворно действует на нее ваше присутствие. Нам нужно всеми средствами избежать нового приступа, который может закончиться летальным исходом. Если будут новости, я немедленно дам вам знать.
Ваша преданная
Вырванная из блокнота страница. Широкий, решительный почерк… Реми аккуратно сложил досье, убрал его в портфель. Все же странно! Дядя Робер, который слыл закоренелым холостяком, всегда отзывался о свадьбе в самых ужасных выражениях, и вдруг он заинтересовался сумасшедшей! Вне всякого сомнения, какая-нибудь бывшая любовница. Старая, скрытая от всех связь. Ладно! Личная жизнь дяди не касается племянника. Реми на полу раскрыл свой чемодан, затем, встав на стул, нашарил спрятанный на шкафу портрет. Вновь возникла Мамуля. Ее голубые глаза, казалось, все так же пристально смотрели куда-то за спину Реми, на какую-то как бы приближающуюся вещь, и Реми почувствовал легкое жжение непролитых слез. Он встал на колени, аккуратно уложил картину на дно чемодана и сверху положил портфель. Затем он небрежно запихнул туда свое белье и бросил чемодан у кровати. Все готово!
Без единого звука он открыл дверь и спустился вниз. Будет ли он сожалеть, что покинул Мен-Ален? По правде говоря, нет. Но он сердился на отца за то, что тот столь грубо и безжалостно отдавал на продажу воспоминания, целую эпоху, которая прежде всего принадлежала Мамуле. Придет незнакомый человек, который начнет кромсать по живому, срубит деревья, переделает все в парке и доме, и для хрупкого образа Мамули не будет здесь больше места. Изгнанная отовсюду, она не обретет иного пристанища, кроме этой загадочной забытой картины! Кстати, кто этот неизвестный художник, который… Еще один вопрос, оставшийся без ответа. Жизнь Реми была наполнена вопросами без ответов. Как-нибудь нужно будет припереть Клементину к стенке, заставить говорить…
На кухне кто-то был, и Реми узнал голос Франсуазы — старой Франсуазы, которая приходила раньше стирать белье. Как?! Разве она не умерла? Есть, значит, жизни, которые не изнашиваются? Сколько же ей лет? Восемьдесят? Восемьдесят пять? Она кричала, видимо, будучи туговата на ухо.
— Да! Все же странные случаются вещи! — воскликнула она. — И подумать только, прошло уже двенадцать лет… Подождите-ка… да, как раз двенадцать. В тот год моя правнучка приняла первое причастие.
Клементина вынимала из большой корзины овощи, салат, картошку. Да, Франсуаза всегда снабжала продуктами их дом.
— Завтра принесите нам яиц и масла! — прокричала Клементина.
Обе старушки ближе подошли друг к другу. Он увидел, как Клементина что-то нашептывала Франсуазе. Еще один секрет, конечно же. Что-нибудь касающееся умершего или его брата. Реми в раздражении вышел на крыльцо.
— Я и говорю, — успел он расслышать, — лишиться рассудка — это хуже всего! Лучше уж умереть. Уверяю вас, мне жаль бедного мсье.
Обе сплетницы радовались встрече. Реми шел по аллее недовольный и странным образом взволнованный. Франсуаза, видимо, говорила о дяде, который как раз и получал письма, извещавшие его о… О ком же все-таки? Реми решил дождаться старушку. Он закурил и сел на траву, у края аллеи. Что он узнает? Откуда это внезапное желание узнать все о дяде, эта необходимость принять его сторону, как будто ему надлежало защищать дядю. Перед гаражом Адриен шлангом мыл «ситроен», и по форме его губ можно было догадаться, что он насвистывает. Реми позавидовал его беспечности. Ага, Франсуаза выходит. Наконец-то!