— Можно попробовать…
— Что попробовать? Я все время пишу в агентства. Все время один и тот же ответ: «У вас есть Аннегрет, возобновите старую программу!»
— Что изменится, если она уедет?
— Я сразу же найду тебе ангажемент. Это будет, может, не слишком шикарно, но как-нибудь выкрутимся.
— Да, понимаю, — зло сказал Дутр. — Турне в забытых Богом городишках, в жалких кабаках…
— Но мы жили так долгие годы!
— Ты называешь это «жить»? Сейчас ты скажешь, что мой отец «жил»!
— Думаешь, я…
— С тобой — кончено! А мне двадцать лет.
— Змееныш, — сказала Одетта. — Но ведь ты отлично знаешь, что мы здесь только потому, что…
Они замолчали, но дышали шумно, как борцы во время схватки.
— Потому что что? — спросил Дутр.
Внизу показалась Грета, в длинном платье соломенного цвета, стянутом в талии пояском. Она напоминала ржаной сноп, и Дутр повернулся спиной к Одетте. Он услышал, как та прошептала:
— Да, беги быстрей! Пользуйся ею. Это недолго протянется!
А он уже сбегал по ступенькам, брал Грету за руку… С каждой встречей в нем оживала безумная надежда. Но, оказавшись рядом с ней, он чувствовал, что она ускользает, и уже не видел ни моря, ни белых парусов, ни нарядного города.
— Грета, — спросил он, — это правда? Вы хотите уехать?
— Ja.
— В Гамбург?
— Ja.
— Вы знаете, что я люблю вас?
— Ja.
Он вздохнул. Перед ними, как заколдованная аллея, простиралась набережная.
— Вы знаете, что я хочу на вас жениться? Heiraten?
Она отстранилась.
— Невозможно.
— Почему? Из-за Хильды?
— Ja.
— Но Хильда сказала бы «да»!
— Хильда… убийство…
Эта девушка была упряма как мул! Любой разговор с ней возвращался все к тому же: убийство, убийство… Ну и что?
— Грета, вы меня знаете?
Она взглянула на него, но ничего не ответила.
— Я не дам вам уехать. Никогда… Вы моя. Вы дали мне слово!
— Нет…
— Грета, послушайте… Вам кажется, мы недостаточно наказаны? Вы хотите, чтобы и я… веревкой…
Он сделал движение, как бы накидывая петлю на шею, и она схватила его за руку.
— Тогда, — сказал он, — зачем все время отказывать? Поцелуйте меня! Liebe! Грета… ты помнишь?
Он терзал ее до тех пор, пока она не разрыдалась. Тогда он, пристыженный, пошел за ней, а прохожие оглядывались. Но он не мог расстаться с этой мыслью: она уедет, она воспользуется моментом, как только он оставит ее одну.
Он отдал приказ Владимиру:
— Ночью сторожить ее будешь ты, но так, чтобы тебя не заметили. Днем я позабочусь сам.
Но и по ночам он вставал, открывал дверь, смотрел на фургон. «Она там, — думал он. — Пленница. Что за жалкая у нее жизнь! Но моя ли в том вина?»
Он пытался заглянуть в душу того человека, который был когда-то маленьким Дутром. «Нет, это не моя вина. Я люблю ее, следовательно — я защищаю, берегу свою любовь!» В конце концов он усаживался, не сводя глаз с фургона, и принимался подкидывать свой доллар: орел… решка… Хильда… Грета… Хильда…
Глава 9
Дутр превратился в тюремщика. Он всегда был рядом с Гретой, смотрел на нее растерянным, умоляющим взглядом. Она запретила сопровождать ее на прогулках. Он же с неотвязным упорством шел за ней, отстав на десяток шагов. Он видел только ее загорелую спину, чуть покачивающиеся бедра и длинные ноги под прозрачным платьем, когда она вставала против света. Иногда он отпускал ее далеко вперед, но все равно чуял ее запах: он был привязан к Грете нитью этого запаха, который стал ее невидимым двойником. Он мог поймать этого двойника, удержать его в себе; запрокинув голову, он долго вдыхал ее, поглощал маленькими глотками, потом, когда сердце начинало порывисто биться, торопился догнать девушку, задыхаясь от слов, которые не смел произнести. Иногда он подходил совсем близко, униженно протягивая ладони. Она позволяла взять себя за руку. Он стал похож на человека, только начавшего выздоравливать после тяжкой болезни. Все способы заинтересовать Грету своей участью были хороши для него, даже жалость. Но ни один прием не срабатывал. Грета все время держалась настороже, будто со всех сторон ее окружали враги. Она почти не ела, чуть притрагивалась к блюдам.
— Вы подумайте! — сердилась Одетта. — Ее, видите ли, хотят отравить!
Она уходила в фургон, каждый раз запирая его на засов. Всем своим поведением она говорила, что больше не считает себя членом труппы. Она даже стала называть Одетту «мадам». Одетта пожимала плечами, стучала пальцем по лбу. У нее было слишком много забот, чтобы обижаться.
— Мы уезжаем, — сказала она однажды утром, когда Дутр, сидя на ступеньках, брился.
— И куда же? — спросил он рассеянно.
— В Тулон. Я получила ангажемент для тебя и этой… — Она продолжила фразу движением головы. — Будете выступать в кинотеатре «Варьете» между сеансами.
— А!.. — произнес Дутр. — Кинотеатр… Неужели мы так низко пали?
— В каком мире ты живешь? — спросила Одетта.
Не стерев со щек мыла, с раскрытой бритвой в руке, он вернулся в фургон. Одетта стиснула руки. Он наполнял всю комнату молодостью, светом. Она даже перестала злиться.
— Смотри, — сказала она, — вот контракт. Тебе нужно его подписать. Отныне подписывать будешь ты.
Он ухватился за спинку стула, с раскованным изяществом уселся на него верхом, пробежал бумагу глазами.
— Пять тысяч за выступление?
— Я и на это не рассчитывала.
— Нет, послушай… Ты это серьезно? Ведь мы зарабатывали…
— Ты забываешь — несчастный случай!
Они стояли лицом к лицу, пристально глядя друг на друга. Дутр закрыл бритву, швырнул ее на стол, прямо на исписанные листы.
— Да, — повторил он, — несчастный случай.
Они замолчали; он — сложив руки на спинке стула, она — приводя в порядок записи.
— Что сделано, то сделано, — сказала она наконец. — Подпишешь?
Одетта подтолкнула сыну ручку. Тот и не шелохнулся.
— Иногда я думаю, — тихо произнес Пьер, — что умереть должна была не Хильда…
Она протянула руку через стол; он медленно отстранился.
— Может быть, Хильда любила меня…
— Та или другая, не все ли равно. Брось, не думай больше об этом.
Мыло чешуйками засыхало на щеках Дутра. Он поскреб их ногтями.
— Откуда они взялись? — спросил он. — Где они были перед…
— Перед чем?
— Перед Гамбургом.
— А! Это не слишком тактичный вопрос. Те, кто выжил тогда в Германии, похожи на солдат Иностранного легиона: их прошлое принадлежит только им самим. А девушки, пережившие оккупацию… Ты меня понимаешь. С этими могло случиться худшее. По-моему, они всегда были малость не в себе.
Дутр еще раз пробежал глазами контракт, скорее для того, чтобы иметь возможность подумать о чем-то другом.
— Здесь речь в основном обо мне, — заметил он.
— Господи! А если она сбежит от нас до окончания срока контракта?
У Дутра свело спину, под кожей окаменели мышцы.
— Почему она должна сбежать?
— Ну хорошо, — сказала Одетта нерешительно, — подпиши все же…
Он замотал головой, как бык, которого одолели оводы. Одетта снова подсунула ручку.
— Подписывай! В нашем положении…
Опять они посмотрели друг на друга, с уже нескрываемой ненавистью.
— Ты свободен, — снова заговорила Одетта. — Но ты не можешь отказаться. Если бы ты не влюбился…
Он подписал бумагу одним росчерком, прорвав ее в двух местах, взял бритву и вышел. Два дня он ни с кем не разговаривал. Ночью, когда караулил Владимир, он ходил купаться, пытаясь загасить пожиравший его огонь. Он заплывал далеко в море. По теплой фосфоресцирующей воде пробегали искры. Он лежал на спине и смотрел на звезды. Он слышал, как неподалеку, поднимая волны, проходили катера. Толчок, форштевень врезается в хрупкую плоть, и все кончено. Но он совсем не хотел умирать. А чего же он хотел? Над головой качалось небо. Он лениво пытался найти ответ. Когда-то за него ответил Людвиг, крикнув: «Липа, жульничество!» Но уже слишком поздно, чтобы бросить все.
Выходя на берег, Дутр одевался в расщелине среди скал. Он устал, но совершенно не испытывал облегчения и подолгу лежал без сна на кровати, растирая ладонью грудь, в которой опять разгорался огонь.
Потом был Тулон. Огромный кинотеатр, где публика сидела слишком далеко от сцены. Эффектные номера не доходили до нее. Люди разговаривали, сосали конфеты. Несколько вежливых хлопков раздавалось после номера с букетами и голубками. Далекий звонок призывал зрителей, застрявших в буфете. Дутр спешил, опоздавшие пробирались на свои места. Последний фокус, последний поклон. Занавес падает. Надо быстро освободить площадку. Появлялась Одетта, ловко собирала реквизит, отбрасывающий нелепые тени на висящий за ними экран. Свет медленно гас, и едва они доходили до запасного выхода, как за их спиной громом взрывалась музыка. Освещенный занавес закручивался складками, раздвигался, появлялись титры, а потом раздавались настоящие аплодисменты, в которых было все: удовольствие, любопытство, нетерпение. Овации катились по темному залу, подталкивали в спину Дутра и Грету, бредущих вслед за Одеттой. Владимир забрасывал вещи в грузовичок. Потом они втроем шли в кафе. Половина одиннадцатого. Слишком рано возвращаться в фургоны. Они не привыкли к такому распорядку дня и все сильнее ощущали, что они потеряли. Одетта выпивала одну рюмку, вторую, третью. Она спешила воздвигнуть между собой и окружающими стену неуловимого опьянения. Грета и Дутр довольствовались пивом. Они предавались своим мечтам, время от времени извлекая сигарету из пачки, лежавшей между ними на мраморном столике. Музыканты, изображавшие цыган, наигрывали венские мелодии. Дутр тайком разглядывал щеку Греты. Может быть, Хильда не умерла? Может быть, она вскоре присоединится к ним? Может, вернется прежняя жизнь? Но ведь прежде был ад. А теперь?
— Грета!
Она делала вид, что не слышит. Смотрела на порт, на корабли, на простор — так смотрит животное на привязи. По тротуару проходили моряки. Она вытягивала шею, провожая их взглядом. Она никого не слышала, замкнувшись в скорби и озлоблении, как в крепости. Плакать? Унижаться? Взять ее силой? А потом? Самое ужасное то, что у них не было будущего.