— Верно, я кажусь вам бесчеловечным со своими расспросами, — сказал он. — Ремесло страхового агента, по сути счетовода, не располагает к сердечным излияниям…
— Даже и не представляю, в чем заключается ваша работа, — перебил Флешель.
— А, да просто в составлении сводок по смертности населения, учитывая различные показатели: возраст, пол, профессию, чтобы определить процент страховки. Если можно так выразиться, занимаюсь прогнозированием, но, по мере изменения материальных условий жизни, эти прогнозы устаревают. Поэтому-то и приходится проводить бесконечные опросы в самых разных областях.
— Не весело, — покачал головой Флешель. — Если я правильно вас понял, вы обеспечиваете рентабельность смерти.
— Грубо говоря, да. Но мы не только констатируем факты, мы стремимся осуществлять предварительные, что ли, меры.
— Реклама, — сказал Флешель, — конференции, наглядные пособия… В общем, понятно!.. Филантропия — не что иное, как… Ладно, не хочется обижать вас.
Лоб направился к двери, на ходу бросив взгляд на пустынную площадь. У соседнего здания комиссариата тихонько урчал двигатель полицейской машины. Город спал, расцвеченный ночными огнями. Что сейчас с девушкой, которая звонила им? Может быть, завороженно смотрит на лежащий перед ней револьвер или на пузырек с таблетками… Или ждет наступления дня и глядит в это мгновение на пустынную улицу, на пальму напротив окна, умело подсвеченную, словно театральная декорация… Или прислушивается к упрямому биению жизни внутри себя…
Лоб обернулся. Флешель, откинувшись на спинку стула, нога на ногу, мирно курил, и Лобу показалось вдруг, что он виноват в чем-то необъяснимом, чего он никогда не сумеет сформулировать. Молча он сделал несколько шагов.
— Нет, — прошептал он наконец, — я не обиделся. Не моя вина, что я не знал всего этого… — Он жестом обвел комнату, телефон, шкаф с картотекой. — Мне повезло, — продолжил он, — у меня обеспеченное существование. Счастлив ли я, это другой вопрос!.. Я мог бы жить на свою ренту. Мне хотелось стать полезным.
— Совершенно уверен, что вам удалось это, — вежливо заметил Флешель.
Сунув руки в карманы, Лоб опять зашагал по комнате. С такими людьми, как Флешель — фанатиками своего дела, — не спорят. Право на убежище! Слова-то какие! В один прекрасный день ему снова придется отправиться в путь, а одиночество уже подкарауливает у порога. Телефонный звонок пригвоздил его к месту, как выстрел. «Она!» — подумал Лоб.
Флешель не спеша снял трубку.
— Да… Я вас прекрасно слышу… Ах нет, сожалею… Звоните пожарникам… Нет, нет. Повторяю вам, это не по нашей части… Не за что!
Он повесил трубку.
— В чем дело?
— У какой-то дамы кошка вскарабкалась на крышу, и она никак не может ее дозваться. О-о, такое случается с нами сплошь и рядом. Люди путают нас с аварийной службой. К нам обращаются, разыскивая собаку, или проконсультироваться относительно покупки квартиры. Случается, нас принимают за службу советов по любовным проблемам. «Я располнела, а моему жениху нравятся только худые. Что мне делать?»
Флешель рассмеялся и сразу стал заурядным стариком.
— А вы не посылаете их куда подальше? — спросил Лоб.
— Никогда!.. Случается, те, кто испытывает в нас нужду, начинают со странных вопросов, прощупывают почву, обеспечивают себе пути к отступлению… Помнится, однажды мне позвонили… Это был мальчик… Он позвонил и сказал, что у него украли водительские права… А на самом деле он был готов совершить глупость… Мы уберегли его от беды в самый последний момент…
Флешель посерьезнел.
— С мальчиками, — сказал он в заключение, — следует быть начеку.
У Лоба давно уже вертелся на языке вопрос. Он задал его, придав голосу безразличное выражение:
— А вы не позволите мне хоть раз ответить по телефону?
Флешель ответил не раздумывая:
— Нет.
— Может, у меня неподходящий голос?
Флешель встал, растопырив пальцы, несколько раз прочесал ими седые волосы, подстриженные бобриком. После чего промокнул носовым платком шею и уши, не переставая наблюдать за Лобом.
— Вы, наверное, думаете, что я — старый чудак, а? — спросил он. — Что я перегибаю палку… и, быть может, разыгрываю перед вами представление?
— Да ничего подобного!
— И все же категорически отвечаю: нет! Вы слишком молоды.
— Мне уже тридцать два.
— Господин Лоб, строго между нами, сколько в вашей жизни было женщин?
Лоб почувствовал, как краска заливает его лицо.
— Вот видите, — сказал Флешель.
Он вытряхнул содержимое трубки, осторожно постукивая ею по краю пепельницы.
— Чтобы играть в эту игру, — продолжал он, — желание помочь еще не все. Нужно пережить немало ударов судьбы. И даже скажу вам одну вещь… — Он приглушил голос, словно опасаясь, что его подслушивают. — Нужно самому пройти через намерение покончить с собой. Нужно пройти через это…
Телефон заставил Лоба подскочить. Зачем Флешелю такой громкий звонок? Тот уселся на стул верхом и схватил аппарат.
— Слушаю вас.
Повернувшись к Лобу, он шепнул:
— Она.
И протянул ему отводную трубку, в ней слышалось дыхание. Затем — шорох скомканной бумаги.
— Вы там один? — пробормотал голос. И снова послышалось дыхание — частое, нервное, такое близкое, что оно почти смешивалось с его собственным.
— Если вы не один, я бросаю трубку.
— Один, — сказал Флешель тоном, не допускающим сомнений.
Смутившись, Лоб присел на краешек стола. Как животному в предчувствии опасности, ему передалась тревога незнакомки. Трубка больно давила на ухо.
— Могу я говорить с вами свободно?
Голос был слабенький, хрупкий, слегка дрожащий; казалось, он выбился из сил, преодолевая большое расстояние и ночную тьму. Голос страждущей души. У Флешеля хватило сил рассмеяться, словно вопрос его позабавил, и он ответил, как ответил бы робкому ребенку, которого следовало пожурить:
— Ну конечно! Расскажите мне все… все, что вам приходит в голову.
— Вы поклянетесь мне, что рядом с вами никого нет?
Лоб чуть было не отложил трубку, но Флешель остановил его взмахом руки.
— А вы знаете, который час? В такое время все спят. Вы можете говорить. Я слушаю вас один и все забуду, если вы того пожелаете.
Дыхание стало прерывистей.
— Я собираюсь покончить с собой, — произнес голос.
Флешель молчал. Тишина стала такой глубокой, что тиканье будильника оглушало. Флешелю следовало протестовать. Лоб едва сдерживал слова, которые должен был бы произнести старик. У него непроизвольно шевелились губы. Но Флешель выжидал. По его виску стекала струйка пота.
— Я покончу с собой.
Прошла еще секунда — нескончаемо долгая.
— Куда спешить? — сказал Флешель так, будто тщательно взвесил все «за» и «против».
«Да он круглый дурак», — подумал Лоб.
— У меня вышли деньги, — сообщил голос. — Пустой кошелек. Мне не на что надеяться.
Флешель прикрыл глаза. Он дал восстановиться тишине, и Лоб понял, что в этом и состоит его тактика: сдержать противника, поймать врасплох и привести в замешательство. «Было бы проще простого предложить ей деньги, — подумал Лоб. — У меня они есть. Я дам ему столько, сколько он пожелает, но пусть говорит, святый Боже, пусть решается!»
— Сколько вам лет? — спросил Флешель.
— Двадцать три года.
— И вам давно уже хочется умереть?
На другом конце провода дыхание замерло. Вопрос попал в точку. Потом до Лоба донесся глубокий вздох. Он вытер влажную ладонь о брюки.
— Давно, — ответил голос.
— С каких же это пор?
Ответ последовал сразу, как крик души:
— Когда я была еще девочкой.
Незнакомка пошевелилась. Тяжелый предмет свалился на ковер или палас. Пепельница? Книга? Оружие?
— Моя жизнь никого не интересует! — вскричал голос. — Никого!
— Интересует. Меня, — возразил Флешель.
— Кто вы такой?
— Старый человек, — сгорбившись, ответил Флешель, — глубокий старик. Я вам в дедушки гожусь.
Дыхание участилось. Лоб ощутил в своем горле комок, но рычание донеслось из трубки; неизвестная оборвала связь, и Флешель, отставив телефон, взглянул на Лоба.
— Вы думаете, что… — начал Лоб.
— Нет, — ответил Флешель, — еще нет. Но нам придется тяжко.
Лоб повесил отводную трубку на крючок. Руки тряслись. Ноги дрожали.
— Это ужасно, — выдохнул он.
— Ужаснее, чем вы можете себе вообразить, господин Лоб. Вот она и вправду хочет покончить с жизнью.
— И что?
— А то, что нужно ждать.
Флешель извлек из кармана трубку.
Глава 2
Лоб ослабил галстук. Безукоризненная аккуратность, которой он неукоснительно придерживался, старания противопоставить другим свой безупречный вид, постепенно укоренившаяся в нем привычка, порою даже болезненная, беспрестанно смотреть на себя как бы со стороны — все это разом пошло прахом.
— Нужно постараться определить, откуда звонят, — предложил он.
— Только не через телефонную станцию, — предупредил Флешель. — И потом, даже если мы, допустим, и узнаем адрес… Я приезжаю. Выясняю номер комнаты. Меня спрашивают, почему я, собственно, интересуюсь. Я отвечаю, что речь идет о попытке самоубийства. Можете себе представить, какую реакцию это вызовет? Дежурный меня сопровождает в номер. Стучит, а за дверью разъяренный голос посылает нас ко всем чертям… На кого я буду похож? Три-четыре подобных опыта, и нам в официальном порядке запретят являться в отели. Это ясно как Божий день.
— Ну, а если за дверью никто не шелохнется? — возразил Лоб.
— Тогда мне заметят, что прислуга еще спит, и попросят спуститься, чтобы не тревожить постояльцев.
— Вы можете сослаться на звонки.
— Где взять доказательства, что мне звонили? И потом, не забывайте, что Ницца — город туристов, а люди, которые находятся в городе проездом, нередко ведут себя странно. Я погублю наше дело, навлекая на него слишком много нареканий.
— И все-таки нужно что-то предпринять! — отчаявшись, вскричал Лоб.