— Но ты же знаешь, что это неправда... это только так говорится — муж! Прости меня за грубость. Но это входит в лечение. Все-таки признай: ты пьешь потому, что ситуация тупиковая?
— Ты полагаешь?
— Это по всему видно. Как ты представляешь себе будущее?
— Не знаю.
Я посмотрел на свой стакан. За несколько капель спиртного я бы отдал все на свете.
— В каких ты отношениях с Сен-Тьерри? — спросил Клавьер.
— Когда я собрался открыть свое дело, он одолжил мне деньги.
Клавьер поднял руки.
— И разумеется, ты их не вернул?
— Нет.
— Смею надеяться, что это произошло до того! Вы с Марселиной еще не...
— Я же тебе объяснил. Мы не любовники. Если кто и любовник, так это — он, а не я.
Я упорно стоял на своем, глупо, как пьяница. Марселина — моя жена... пусть неверная, но жена! И к черту Клавьера с его лечением!
— Вы часто встречаетесь?
— Что?
— Я тебя спрашиваю, часто ли вы встречаетесь. Не из простого же любопытства, сам подумай!
— Да, довольно часто. Сен-Тьерри много ездит. Он хочет объединиться с одной итальянской фирмой. Его отец не одобряет эту идею. Надо сказать, что старик поотстал от жизни. Но все принадлежит ему, и решающее слово — за ним. Сен-Тьерри спит и видит, когда папаша отправится на тот свет, но ждать осталось не долго.
— Чудно! И ты приезжаешь в Париж, когда его нет?
— Да.
— Это значительно усложняет твою жизнь.
— У меня есть секретарша, и я выхожу из положения. Я никогда там долго не задерживаюсь.
— Кто-нибудь подозревает, что...
— Не думаю. Мы всегда принимали все необходимые меры предосторожности.
— А когда вы встречаетесь здесь?
Я покраснел, поднес стакан к губам, но он был пуст.
— Мы никогда не встречаемся в Клермоне, только в пригородах... В Риоме, в Виши..
— Роковая страсть, — задумчиво сказал Клавьер.
— Да нет же!.. — вырвалось у меня. — Не совсем так... Постараюсь быть как можно более искренним, чтобы ты хорошенько уяснил себе... Мы учились с Марселиной в одном лицее. Нас связывает старая дружба... понимаешь, что я хочу сказать? Что нас объединяет, так это своего рода невзгоды; у нас общая беда. Она мне рассказывает о своей жизни без меня, а я — о моей жизни без нее.
— И таким образом, когда вы встречаетесь, то еще больше терзаете себя.
— И да, и нет. Несмотря ни на что, мы счастливы. Если хочешь знать, мы не смогли бы отказаться от встреч.
— Все это — абсурд, — сказал Клавьер. — Она знает, что ты пьешь?
— Догадывается.
— Но она же видит, в каком ты состоянии. И она мирится с этим!
— Мы не можем смириться с тем, что происходит с нами: ни она, ни я. Но мы вынуждены терпеть. Что нам остается делать?
— Нет, нет! — воскликнул Клавьер. — Нет, старина. Не говори, что ничего нельзя сделать.
— Ты намекаешь на развод? Мы тоже об этом думали. Но с Сен-Тьерри об этом нечего и мечтать.
Клавьер встал передо мной.
— Послушай, Ален... это и есть моя работа: помогать решать проблемы, подобные твоим... Здесь кроется что-то еще, признайся!.. Скажи как мужчина мужчине... ты уверен... что Марселина согласилась бы выйти за тебя замуж, будь она свободна?.. Ну! Это причиняет боль, но у тебя осталось же хоть немного мужества... Ответь!
Я отвернулся, не в силах говорить.
— Вот видишь, — произнес Клавьер. — Ты не уверен.
— Ты не понимаешь, — прошептал я. — Она... да, она выйдет за меня. Но я... Видишь ли, я с трудом свожу концы с концами, я тебе говорил, что у меня дела идут кое-как. Я выхожу из положения, разумеется, но и только. У меня жалкая колымага, а она ездит на «мерседесе». В этом — вся суть!
— Ты рассуждаешь как обыватель, — сказал Клавьер. — И все же опиши мне Сен-Тьерри, ты ведь упомянул о нем вскользь... Если бы ты был женщиной, что бы тебя в нем заинтересовало?
— Дурацкий вопрос!
— Давай, не стесняйся.
— Ну... его умение держаться... обходительность. Он элегантный, светский... с привычками состоятельного человека... Это сразу бросается в глаза...
— Например?
— То, как он произносит: «Дорогой друг»... Его высокомерное безразличие, какие он выбирает бары, рестораны... манера подзывать метрдотеля, разговаривать с барменом... он чувствует себя в своей тарелке, что там говорить! Более того, он обращается с тобой так, что ты рядом с ним чувствуешь себя деревенщиной. Симон, брат Марселины, все это воспринимает как должное... Марселина и та смирилась.
— А ты?
— Я?.. Я же тебе сказал, я ему должен.
— Ты ему, часом, не завидуешь?
— Можно еще воды?
Клавьер улыбнулся.
— Все говорит о том, что я прав. Даже жажда, — сказал он.
Он взял стакан и исчез. У меня разболелась голова. Все эти вопросы... да еще те, что я задавал себе сам... Боже, до чего все надоело! Никто не сможет мне помочь. Клавьер выпишет успокоительное, выразит надежду и отправит восвояси. И все вернется на круги своя. Не следовало мне приходить.
— На, выпей.
Он протянул запотевший стакан. Я чувствовал, как ледяная вода проходит по пищеводу, и потихоньку массировал живот. Он сел за стол и взял записную книжку.
— Это может продлиться долго, — сказал он. — Ты принадлежишь к тем больным, которые любят свою болезнь. Я могу помочь тебе. Вылечить тебя — это другой вопрос. Все зависит от тебя. В первую очередь мне бы хотелось, чтобы ты вернул долг этому Сен-Тьерри. Сколько ты ему должен?
— Два миллиона старыми франками.
— Не Бог весть какая сумма. Займи. Я думаю, что ты легко получишь кредит на семь лет. Тебе придется выплачивать тридцать пять тысяч в месяц. Самое главное — вернуть долг. Хотелось бы также, чтобы ты перестал на него работать. Ты говорил о реставрационных работах в замке. Там большой объем?
— Нет. Обвалилось около двадцати метров стены вокруг парка. Ее просто нужно поднять. Надо также переоборудовать старые конюшни. Они стали слишком тесными. У Сен-Тьерри есть свой собственный «мерседес», а у Марселины — 204-я модель. Мне предстоит построить современный гараж. Заказ я получил от отца.
— Откажись.
— Это мне позволит видеться с Марселиной, если она приедет в замок.
Клавьер заглянул мне в глаза.
— Увидитесь где-нибудь в другом месте!.. Да отделайся же ты от них! Во-вторых, ты должен бросить пить. Но если не принять радикальных мер, то ничего не получится. Тебя нужно вылечить от алкоголизма, старина, ни больше ни меньше. Повторяю — две недели в клинике. Согласен?
Я кивнул головой.
— Завтра и начнем, — сказал Клавьер.
— Дай мне время привести в порядок дела, уладить кое-что.
— Ты ведь хочешь ей позвонить, спросить совета? Я угадал? Где она сейчас?
— В Париже. Мне хотелось бы с ней увидеться, прежде...
— Ален, старина, ты хоть понимаешь, что причиняешь мне беспокойство?.. Тогда сам назначь день.
— Что ж. Сейчас март... Скажем, в начале апреля?
— Идет. Вот адрес.
Он быстро записал в блокноте, вырвал листок.
— Предупредишь меня накануне... Обещаю тебе, что почувствуешь себя родившимся заново. Когда ты станешь, как все, ты найдешь выход, черт возьми! Если нужно порвать, порвешь с ней, а не превратишься в какого-нибудь горемыку! Согласен?
Он проводил меня до двери, похлопал по плечу, открыл лифт.
— Пока же постарайся избегать бистро, если можно. До скорого!
Я спускался вниз, несколько успокоенный. Порвать! Я думал об этом уже давно. Несколько раз случалось, что я принимался за письмо. Но я никогда не шел до конца. Можно порвать, если озлобишься на кого-нибудь. А я ничуть не сердился на Марселину. Напротив, для меня она — роскошь, праздник, радость жизни...
Площадь Жода находилась в двух шагах. Опускалась ночь, с гор дул холодный ветер. Совершенно машинально я зашел в «Люнивер».
— Виски!
Она — мой свет! В памяти всплывали слова Клавьера. Он раскрыл мне правду, как в воду с головой окунул, дыхание аж перехватило, и правильно сделал. Мне следовало наконец признать, что я охвачен не страстью, не исступлением. Сильные страсти, крайние меры — не для меня. Тем более не для Марселины. Мы оба страдали от смутной неудовлетворенности, необъяснимой печали. И когда мы встречались, нам становилось не так зябко. Между нами как бы вспыхивал огонек, к которому мы протягивали руки, поворачивались лицом. Кроме того, нас объединял общий враг!
Виски обожгло горло. Я долго кашлял и, заказав рюмку коньяку, дал себе слово не пить залпом... Да, мы много говорили о нем. Нам нравилось бунтовать. Едва встретившись, например, в гостиничном номере, едва обменявшись быстрыми поцелуями, она начинала:
— Знаешь последнюю новость?
Она раздевалась так, как если бы перед ней стоял Клавьер, кипела злобой, появлялась обнаженной из ванной, держа в руке зубную щетку, губы в розовой пасте.
— И тогда я ему ответила...
А я закуривал сигарету, машинально кивал в знак согласия, вешал пиджак на спинку стула. Несколько минут назад я не лгал... мы действительно представляли собой старую супружескую чету, для которой ласки значили гораздо меньше, нежели сплетни. Закончив заниматься любовью, мы сразу возвращались к нашей навязчивой идее. Вот что по-настоящему доставляло нам наслаждение. Прижавшись друг к другу, мы ему мстили; мы питали иллюзию, что сильнее его; мы назначали новые свидания, наши сердца таяли от охватившей нас меланхолии.
— Какое счастье, что ты рядом, дорогой! Если бы я осталась одна, то, наверное, сошла бы с ума.
На следующий день мы безропотно расставались. Она возвращалась в свои богатые апартаменты, я же поздно вечером садился в поезд, наполненный резкими ночными запахами. И вновь Клермон, мрачные горы, извилистые улицы, резкий ветер, ожидание. В этом городе я превращался в человека ниоткуда. Мне, наверное, следовало бы признаться Клавьеру, что отвращения ко всему этому я не питал. Я пил, чтобы держаться в стороне. В стороне от чего? Он-то, возможно, сумел бы мне ответить. Если он мне вернет здоровье и душевное равновесие, то избавит от горестной отрешенности, кото