Я выплыл из небытия, когда уже давно наступило утро. Телефон. Я побежал в кабинет. Это Марселина? Да.
— Ален?.. Только два слова... все остается в силе, как мы договорились?
Почувствовав, что я колеблюсь, она продолжила очень быстро:
— У тебя же нет никаких встреч: сегодня суббота.
— Решено. Я тебя жду на вокзале в три часа.
Итак, сегодня суббота. Все началось... Я схватил блокнот, чтобы посчитать дни... все началось... во вторник. Позади неделя. Она зияла за моей спиной, как дыра во времени. Я чувствовал вялость, пустоту и не испытывал ни малейшего желания ехать в Виши. Но потом, побрившись, приняв душ, выпив чашку крепкого кофе, вдруг заспешил ехать. В этой квартире стало невыносимо. Я задыхался. Быстрее на свежий воздух. Дорога. Жизнь.
Увы, над Виши висело мрачное, серое небо. Я обошел парк, прошелся вдоль рядов пустых стульев. Некоторые стояли в кружок, как если бы невидимые существа вели беседу среди опавших листьев. Крупные гостиницы закрыты. Город еще не отошел от зимнего оцепенения. Я уединился в привокзальном буфете, где и пообедал. Плохо. Но существовало хоть какое-то движение: люди несли на плечах лыжи, иногда приходили поезда, можно было хоть о чем-то думать, не вникая в сущность. Наконец я направился к выходу на платформу. Я испытал какое-то легкое волнение, которое в былые времена сжимало мое сердце, когда я поджидал Марселину и представлял, что уже стискиваю ее в объятиях. Но с тех пор...
Я заметил ее. С пустыми руками. Значит, ничего не получится. Она уедет первым же поездом. В противном случае она захватила бы небольшой чемоданчик, набитый всякой всячиной: чулками, флакончиками, кремами. Она брала ночную рубашку и даже вечернее платье, на котором, когда она его вынимала, не было ни единой складки. Она по-дружески мило чмокнула меня в щеку.
— Извини меня, Ален... Я ненадолго. Он при смерти.
— Он умирает столько же времени, сколько прожил!
— На этот раз все кончено. Мне удалось удрать. Они думают, что я в Клермоне. У меня только час... Я ведь расстроена не меньше, чем ты!
На другой стороне площади расположились многочисленные кафе. Мы выбрали одно наугад. Я заказал грог.
— Я тебе не говорила... Я совершенно замоталась... Там живешь как ненормальная. Он заболел.
— Кто?
— Эммануэль, разумеется.
— Что?
— Да что с тобой? Ты словно витаешь в облаках. Эммануэль в Милане заболел, похоже, бронхит. Брат звонил вчера вечером. Ничего серьезного, но на улицу выходить нельзя. Врач запретил... Если отец умрет, то на похороны он не приедет. Весело, ничего не скажешь! О последствиях можешь догадываться... Я его предупреждала, но он ничего не хочет слушать. Это должно было случиться, а все его манера ездить по ночам...
Ее болтовня позволила мне прийти в себя, но я с трудом скрывал свои чувства. Машинально она поправила узел галстука.
— Ты по-прежнему одеваешься кое-как. Неужели ты не можешь купить себе другой галстук? Из этого уже нитки торчат. Я тебе подарю красивый галстук, который я видела в Клермоне в последний раз.
— Ты с Симоном говорила о проведении работ?
— Разумеется. Но он сказал, что решать не ему и что до возвращения Эммануэля ничего не надо предпринимать.
— А Эммануэль скоро вернется?
— О! Как только будет в состоянии выдержать поездку. Возможно, в конце следующей недели... На этот раз хорошо, если бы он задержался подольше. Столько всего надо уладить! И прежде всего этот замок. Он не собирается его восстанавливать. У него возникла идея купить недвижимость в Италии, возможно, на берегу озера Маджоре. Рядом с Миланом. Я была бы очень довольна.
Она и не догадывалась, как своими словами раздирала мне душу.
— Купим яхту, всю из красного дерева. Как-нибудь я на ней отправлюсь к тебе на свидание.
— Послушай, Марселина, ты даже не представляешь, что это за расстояния!
— О! Расстояния! В наше время!.. Между Парижем и Миланом ходит прямой поезд.
У меня чуть было не вырвалось: «А расходы? А потерянное время?» Но зачем еще больше унижаться? Правильно я все же сделал, что убрал Сен-Тьерри! Понемногу своими коварными планами, заманчивыми перспективами он у меня отнимал ее, похищал с каждым днем все больше и больше. Он оставался там, живой, энергичный, а она продолжила свой восторженный монолог:
— Если мы начнем строительство, то тебе придется разрабатывать проекты и ты будешь часто туда приезжать. Эта поездка в Италию... ореол таинственности... мне все ясно. Он что-то наметил... земельный участок... недвижимость... Я допускаю, что он заболел. Но здесь кроется что-то еще. Я знаю его!
— Марселина... скажи откровенно... ты можешь твердо утверждать, что он так и не узнал правды... в отношении нас?.. Да, мы уже это обсуждали. Но я опять задаю себе этот вопрос.
— Что ты выдумываешь? Конечно, он не знает.
— Но как ему пришла в голову идея переехать в Италию?
— Может, ему подсказал Симон. Симон и я, мы иногда болтали. Симон часто говорил, что хватит с него Франции, что это страна скупердяев и низкооплачиваемых трудяг.
— Твой брат может быть в курсе нашей связи?
— Я ему не рассказываю о своих делах.
— Можно не рассказывать... а как-то намекнуть... разве нет?
У нее закралось сомнение.
— Нет, — прошептала она. — Не думаю... Даже если он что-то подозревает... что мне кажется невероятным... Не в его интересах посвящать Эммануэля! Пройдемся немного? После Парижа я ни разу не выходила на воздух.
Мрачная прогулка по пустынным улицам. Марселина говорила о замке, об умирающем старике с каким-то неистовым увлечением, задевавшим меня за живое, как если бы я имел право из-за этого переживать. Хотя именно я задал этот циничный тон. Мне-то нужно было сорвать свою злость. А что касается ее, то я знал, что она испытывала... радость скорого освобождения от зависимости и перспективы стать богатой. От мужа она переняла этот жуткий вкус к деньгам. Она заразилась им, как вирусом. Даже мертвый Сен-Тьерри оставался заразным. Влияние убить нельзя! Призрак на тот свет не отправишь!
Старик умер на следующий день. Меня не было в офисе, когда позвонил Фермен. Эту новость мне сообщила секретарша.
— Можно подумать, что это доставило вам удовольствие, — заметила она.
О да! Это доставило мне удовольствие. Из-за Симона. Кончена комедия! Ему придется открывать карты. После Виши я думал о нем, но так и не смог ничего разгадать. На что он надеется? Может, в Италии он хотел выдать себя за Сен-Тьерри, провести вместо него переговоры? Почему бы нет, если ему приходилось иметь дело с людьми, не знавшими Сен-Тьерри в лицо? Я даже подумывал, не намеревался ли он избавиться от своего зятя раньше? На первый взгляд это казалось экстравагантным. Но все же!.. Он досконально знал положение дел. Неотступно следуя за Сен-Тьерри, он, несомненно, мог научиться писать, как он, говорить, как он. Он, конечно, прикарманил паспорт убитого и теперь останавливается в гостиницах под фамилией Сен-Тьерри и получает на его имя корреспонденцию, по крайней мере, на почте, в отделе до востребования. Одним словом, он мог совершенно спокойно превратиться в Сен-Тьерри. Они не похожи друг на друга, но кто же разглядывает фотографию в паспорте, если нет причин для подозрений? Может, Симон даже обрадовался, когда увидел, что кто-то другой сделал за него работу! А возможно... пряча труп в подвал, он знал, что крысы завершат столь успешно начатое дело. И тогда его поведение вполне объяснимо. Болезнь Сен-Тьерри — хороший повод. Можно не приехать на похороны, но продолжать давать о себе знать, присылая письма. Вполне правдоподобно. Каждый посыльный, каждая горничная согласится за приличные чаевые относить на почту письма в определенные дни. Приедет Симон, озабоченный, расстроенный. «Нет, Эммануэль плох... Но он хотел приехать. Его с огромным трудом заставили соблюдать постельный режим. За ним хорошо ухаживают. Но он такой неосторожный!..» Я понимал Симона. Марселина получит все. Но затем?.. Затем?.. Симон все же не мог вести двойную жизнь, жить во Франции под своим собственным именем, а в Италии — под именем Сен-Тьерри!.. Тогда? Неужели исчезнет и Симон? Чтобы провернуть в Милане крупную операцию за наличные? Затем самолет в Южную Америку, а когда правда пробьет себе дорогу, будет слишком поздно... Пикантно? Но подлинное мошенничество всегда имеет свою пикантную сторону. И все же существовала одна помеха. Труп. В худшем случае, скелет... Симон недаром, говоря от имени Сен-Тьерри, остерегался возобновлять строительные работы. В этом-то заключалась вся соль. Не ведутся ремонтные работы, не находится и труп. Силен мужик!.. Все прояснилось. Даже слишком! Может, я все напридумывал. Но одно из двух: или Симон — пройдоха, и я не далек от истины, или Симон — глупец и не замедлит запутаться в собственной лжи. На похоронах ему придется сбросить маску.
Я позвонил Марселине и выразил свои соболезнования. Она держалась очень достойно, с чуть наигранным волнением. Похороны должны были состояться на следующий день. Она направила телеграмму мужу и ждала от него ответа.
— Поставь меня в известность, — сказал я. — Мне нужно с ним поговорить.
Два дня назад у меня язык не повернулся бы такое выговорить. Сейчас я даже не испытывал ни малейшего стеснения. Не то чтобы я ожесточился, просто я мысленно следил за Симоном, как шахматист, который заблаговременно обдумывает ответную комбинацию. Я забыл про особнячок и про то, что там видел. Крысы!.. Они превратились во что-то абстрактное... Иногда я отрывался от работы, отодвигал от себя бумаги, наваленные на столе, закуривал сигарету. Крысы!.. Мне хотелось им сказать: «Поосторожней... Не торопитесь!»
Ближе к вечеру мне позвонила Марселина:
— Звонил Симон. У Эммануэля состояние неважное. Ему колют пенициллин. Помимо всего прочего, у него пропал голос. — Мысленно я поздравил Симона. Ловко придумано! — Он не приедет. Что поделаешь! Симон передаст его извинения.
— Когда приедет Симон?
— Чтобы добраться быстрее, он рассчитывает завтра вылететь в Париж, там пересядет на самолет компании «Висконт». Для него, возможно, так проще, но мне это очень неудобно. Аэродром у черта на куличках, а у меня столько дел здесь!