ся в 1912-м. Он был младше братьев, но не намного. Фердинанду, самому старшему из них, должно быть около шестидесяти, а Гийому — около пятидесяти восьми. В сущности, они не так уж стары. Но они пережили войну, оккупацию... Его отец и Фердинанд бежали вдвоем на лодке в Англию. Они уже заранее походили на потерпевших кораблекрушение. Мэнги плохо помнил и дядю Фердинанда, и своего отца. В те времена он был еще совсем маленький! Но он не забыл их отъезда. И его воображение рисовало невероятно четкие образы, подобные галлюцинациям. Почему, например, ему снова виделось, как рассек воду якорь, когда лодка отходила от мола? Его мать плакала... Мэнги блуждал по своим воспоминаниям. Вероятно, именно из-за них он все бросил там, в Гамбурге. Дядюшки, и живые, и покойные, его совершенно не волновали. Но он отдал бы все на свете, чтобы обрести в себе именно того самого малыша Мэнги — очень серьезного, чистого и необыкновенно одаренного мальчика. Монахиня, которая вела у них занятия, не уставала повторять: «Этот мальчик, мадам Мэнги, я уверена, далеко пойдет...» Ах, если бы вернуться назад, если бы забыть эти годы мрачной богемной жизни, если бы все начать сначала, именно на острове. Но не на том острове, куда устремлялись любители водного спорта, а на его собственном острове, где правили и творили свои чудеса ветра, волны да одиночество. Не раз Хильда подшучивала над ним: «Эй, шуан[5], все мечтаешь?» А порой она, уже по-немецки, говорила своим клиентам: «Можно подумать, что этих бретонцев только что изгнали из рая». И тогда он приходил в себя и оглядывался. Он жил только по ночам и видел лишь причудливо освещенные лица и головы, украшенные бумажными безделушками. Сам он носил узкие черные брюки и зеленую блузку с широкими рукавами. Часами он играл между неистовым трубачом и беспечным контрабасистом, в то время как ударник за его спиной выбивал ритмы из своих тамтамов. Саксофон — это было самое дорогое, чем он владел, в чем мог полнее всего себя выразить, благодаря хрипловатому звуку, так похожему на плач. Он забрал саксофон с собой, чтобы не оставлять его в недостойных руках. Но сейчас при свете заходящего солнца, на этом корабле, похожем на буксир, его инструмент внезапно показался ему неуместным. Если бы у Мэнги спросили: «Эта штука ваша?» — он, наверное, ответил бы: «Нет». Так на чем же он остановился? Миньо... Гостиница... В ближайшее время на жизнь ему хватит. Его должны хорошо встретить. Один из Мэнги возвращается в родные края после столь долгого отсутствия — это наверняка вызовет одобрение. Кроме того, у него все еще есть свой дом. Вероятно, он совсем разрушился. Мэнги не мог точно вспомнить, где он находится. Должно быть, где-то в конце главной улицы поселка. Но можно ли все это называть «поселком», «главной улицей»? Ведь там обитала всего-навсего горстка жителей, зацепившихся за склон холма, словно моллюски, облепившие обломок корабля. В этом уж он, по крайней мере, был уверен, потому что вычитал эти сведения в каком-то путеводителе. 300 жителей. Все мужчины — рыбаки. Путеводитель также сообщал, что там обнаружены мегалиты[6]. В его памяти остров был голым, плоским, без единого деревца. Там царствовал ветер. Он никогда не забудет этот ветер. Не только его шум, но и его осязаемую мощь. Мэнги находился внутри этого ветра, в его чреве, как ядро ореха в скорлупе. Ветер никогда не стихал. Когда люди ложились спать, он свистел сквозь оконные рамы. Когда они просыпались посреди ночи, то слышали, как он струился, словно вода, стекавшая по сливному желобу. И днем он находился по-прежнему рядом, неутомимый, внезапно обвивая ноги или толкая в спину. Мэнги оставалось только прикрыть глаза. И он обретал в себе того прежнего малыша, который, лежа в расщелине скалы, слушал, как ветер, то стремительный, то резкий, то пронырливый, пролетает над ним, словно влажными руками, пробегает по его щекам и обвивается вокруг ушей...
Мэнги сел на ящик. Ну вот! Наконец-то к нему вернулись утраченные ощущения, необходимые для его выздоровления. Он очень хотел выздороветь. Работа для него найдется и в Ване, и в Лорьяне. Он устроится работать на материке и постарается как можно чаще приезжать на остров. Он отремонтирует дом, он его перестроит. Каменные дома подвластны разрушениям. Он вернется наконец к себе домой, в свою нору. И тогда он сможет вычеркнуть из памяти Гамбург. Он больше не будет рабом Хильды.
Женщины по-прежнему болтали, близко склонив друг к другу головы, а таможенник свертывал уже следующую самокрутку. Мотор равномерно гудел, и Мэнги, в свою очередь, отбивал ногой ритм — он машинально импровизировал соло на саксофоне. То, что Мэнги не мог выразить словами, он умел, по крайней мере, сыграть. Так он и играл, сжав губы, лишь для себя одного меланхолическую мелодию возвращения домой, пока не увидел остров, похожий на корабль, стоящий на якоре. Сначала это были всего лишь неясные очертания. Затем начали вырисовываться дома, прижавшиеся к колокольне, напоминавшей главную башню замка. Вдоль берега белела морская пена. Мэнги поднялся. Он пошел на нос корабля и оперся локтями о борт, прислонив ладонь к глазам, чтобы защититься от ослепительного солнца, совсем низко висевшего над горизонтом. Он различил короткий мол и несколько привязанных к причалу лодок. Меньше чем через час зажгутся огни буев и маяков. Он снова увидел маяки, и у него что-то сжалось внутри. С наступлением темноты они поведут над морем свой собственный разговор. Если выйти из дома и углубиться в садик, возвышавшийся над пляжем, можно увидеть целое созвездие огней, слева от шоссе Кардиналов. Одни походили на прожекторы, находившиеся на уровне воды, другие, более таинственные, вспыхивали лишь на мгновение, затем гасли, и когда снова зажигались, то их огни сверкали не там, где ты ожидал их увидеть. С них нельзя было спускать глаз. Может быть, они перемещались, пока на них никто не смотрел? Мэнги охватила тревога. Он знал, что едва доберется до места, сразу же побежит на берег. Это было как свидание, которое должно состояться при любых обстоятельствах. И сколько у него еще будет таких свиданий! Эти встречи с маяками и конечно же с его пещерой заполнят все его время.
Это было, вероятно, всего лишь крошечное углубление в скале, но тогда оно ему казалось настоящей пещерой. Почва там состояла из мелкого, как пыль, песка. Во время прилива потоки морской воды устремлялись в пещеру, и от их тонких прозрачных лезвий темнел песок. А когда вода спадала, от каждой маленькой волны оставался след. Отовсюду в пещеру проникали морские дафнии, бесчисленные, как саранча. Сумеет ли он найти свою пещеру?
Корабль протяжно загудел. Только у кораблей бывают такие голоса — голоса давно исчезнувших животных. Фигуры на молу засуетились. С саксофоном под мышкой, Мэнги пошел за чемоданом. Причаливание — это особый ритуал, который необходимо тщательно соблюдать. Рулевой, стоя на узком мостике, не спешил... Задний ход... малый ход... вперед... один конец брошен с носа... Поверхность воды вокруг корабля вспенилась, он приближался к молу... Другой полетел с кормы... Корабль остановился. Долгое путешествие Мэнги окончилось. Он прошел по мостику и вступил на свой остров. Удаляясь от корабля, Мэнги ощущал, что все взгляды направлены на него.
Ничто не изменилось. Ничто, и тем не менее все выглядело не так. У него появилось горькое чувство, будто он разглядывает выцветшие фотографии. Общее расположение домов осталось, пожалуй, прежним. Как пройдешь бакалейную лавку, попадешь на маленькую площадь. Какая же она крошечная! Когда-то там стояли две каменные скамьи. Но там ли они стояли? Мэнги с трудом продвигался по своим воспоминаниям. Перед ним выросла церковь, ее портал скрывали леса. Вот и гостиницу подновили. Да, конечно, это она, нет никакого сомнения. Интересно, стояли ли раньше там на окнах горшки с геранью? Этого Мэнги не помнил. Но зато он был уверен, что памятник, который он заметил на перекрестке, установлен недавно. Эта бронзовая статуя выглядела так нелепо, что Мэнги подошел поближе. Остров дал немало смелых моряков, умелых рыбаков и даже морских волков, которые в один прекрасный день уезжали, чтобы никогда не вернуться, но ни один из них не стал незаурядной личностью. Со своего постамента из черного гранита неизвестный, указывая пальцем в сторону материка, казалось, прогонял кого-то с острова.
Скульптор изобразил его в городском костюме, воротничке и галстуке, с непокрытой головой. Усы как у Клемансо[7], нахмуренные брови, мясистый нос... Кто бы это мог быть? Мэнги наклонился, чтобы прочитать надпись, и тут же отступил с бьющимся сердцем.
ЖИЛЬДАС МЭНГИ
1885-1944
Расстрелян нацистами
Его дед! Конечно, от него скрыли, как он погиб. Но нет, это невозможно! Начнем с того, что дед никогда так не одевался, да и усы у него были совсем другие. И он не позволил бы себе столь нелепого жеста. Дед всегда держался очень спокойно. Характер у него был нелегкий, очень нелегкий. Любой в его присутствии присмирел бы. Но когда дед приходил в ярость, он лишь сжимал кулаки. Мэнги до сих пор помнил некоторые сцены, происходившие между отцом и дедом. Именно после одной из таких ссор отец и решил уехать. Мэнги поднял глаза. Может быть, этим жестом дед теперь его прогоняет с острова? Он почувствовал себя виноватым, совсем как раньше, когда дед, пристально глядя на него голубыми глазами, взгляд которых было невозможно выдержать, говорил: «Ты опять совершил глупость!» И, как тогда, покраснев, Мэнги едва не ответил: «Да, дедушка». Он отвернулся от памятника. Ему не следует быть таким впечатлительным, как подросток. Старик не испортит ему радости возвращения. Но тревожное чувство уже поселилось в душе Мэнги. Возможно, из-за этого перста, указующего на материк... «Уходи... Тебе здесь больше не место...» Просто смешно. Мэнги направился прямо к гостинице. Взявшись за ручку, он оглянулся и, бросив взгляд на предка, беспрекословного в своем последнем гневе, пожал плечами и вошел. Там никого не было.