Мэнги почти с отвращением взялся за подушку. Это набитое соломой чучело немного пугало его. Или скорее... Нет, все это слишком сложно... Это похоже на какую-то жестокую игру, правила которой ему неизвестны. Существуют две Финет: одна — в его воспоминаниях, другая — у него перед глазами. Два несовпадающих образа. И это еще не все. Есть нечто неуловимое, трудно определимое, что ему никак не удается выразить. Он положил подушку у постели. Рука дяди нащупала голову собаки, потрепала ее и замерла.
— Я тебя скверно принимаю, — сказал дядя. — Но вино мне противопоказано. Так считает священник. Не курю и почти ничего не ем. Я здорово поизносился, пора мне на свалку.
В той стороне, где стояли часы, раздался звук, напоминавший икоту, затем послышалось шипение, и часы начали медленно отбивать одиннадцать часов. Мэнги слушал. Тренированное ухо музыканта не могло его подвести. Теперь это был совсем иной звук. Отрывистый, резкий, лишенный вибрации, он не плыл медленно вдоль стен, как это было прежде. Мэнги отворил дверь, выходившую на лестницу.
— Ты уже уходишь? — спросил Фердинанд.
— Нет, мне послышался чей-то голос.
Мэнги вернулся и снова сел, ожидая второго удара. Вот он раздался и зазвучал уже более торжественно, а его тембр стал ниже. Благодаря открытой двери, звук обрел свободу движения. И все-таки он так и не достиг прежней широты. Создавалось впечатление, что звук утратил то пространство, по которому он некогда свободно разливался. Почему Мэнги постоянно ощущает пропасть между его воспоминаниями и настоящим, как будто оно не является естественным продолжением прошлого? Он блуждает между двумя островами. Тот, что Мэнги когда-то покинул, был живым, а этот, который он обрел, — мертв.
— Мари может для тебя готовить, — сказал дядя.
— Нет. Я буду столоваться в гостинице.
— Что ж, пожалуй, так веселей. Одинокий человек повсюду таскает за собой свои беды.
— Я еще зайду, — вяло произнес Мэнги. — Устроюсь только, огляжусь...
Он пожал дяде руку.
— Осторожнее, — сказал тот. — Не наступи на Финет.
Мэнги быстро спустился. Он спешил выбраться на волю, как будто спасался бегством... Ему казалось, что с тех пор, как он приехал на остров, прошло уже несколько недель, и ему захотелось броситься в порт и там дождаться ближайшего корабля. Он пересек улицу, открыл дверь своего дома и остановился на пороге. Стоит ли входить? Что его там ждет? Но ему тут же попался на глаза трехмачтовый корабль, который сделал еще его дед. Мэнги провел немало часов, рассматривая этот чудесный парусник. В нерешительности Мэнги сделал несколько шагов, подобно пугливому зверю, который понемногу начинает приручаться. Так, от одной неожиданности к другой он продвигался по своему прошлому, будто прыгал на одной ноге.
Это была уменьшенная модель корабля, выполненная с потрясающей тщательностью. Изящные линии корпуса, гордо устремленные вверх мачты создавали впечатление, что корабль действительно плывет, а не застыл неподвижно на спусковых салазках из красного дерева. Мэнги не осмелился прикоснуться к нему. Он мысленно поднялся на корабль, прошелся по палубе, переходя от одного борта к другому, склонился над форштевнем, украшенным бюстом женщины с обнаженной грудью, затем вернулся вместе с вахтенным на правый борт, чтобы спустить паруса. Мэнги быстро отдавал приказы в рупор. Штормило и время от времени волной накрывало палубу. «Убрать фок! Поднять грот-брамсель!» Господи! Эти забытые слова переносили его в другой мир, открывая перед ним бескрайние океанские дали. Комната исчезла. Мэнги снова было пять лет. Он только что поднялся на борт трехмачтового черно-белого судна. Он уже отправился в Австралию. Он был одновременно и юнгой, и капитаном. Он карабкался по вантам, и он же отдавал команды. Слезы выступили у него на глазах.
Что ж, это был всего-навсего маленький кораблик, покрытый слоем пыли, игрушка, которая могла поместиться у него на ладонях. На клипере Мэнги с трудом различил название: «Мари-Галант». Мэнги присел рядом. Одна «Мари-Галант» уже с лихвой оправдывала его поездку. И тут он совершил то, что не осмеливался сделать раньше, когда был жив дед. Мэнги взял парусник и поставил его себе на колени. Он слегка подул на реи, тонкие, словно птичьи косточки, на хрупкие, похожие на паутинки, снасти. Кончиком платка он протер корпус, штурвал и фигурку на носу корабля. И все это время Мэнги словно слышал голос матери: «Не трогай корабль! Если бы твой дедушка это увидел!..» Все они мертвы и не могут ему ничего запретить. Парусник теперь принадлежал только ему, но это случилось слишком поздно. Он поставил «Мари-Галант» на прежнее место — на толстый альбом, обтянутый бархатом, потертым во многих местах. От всего исходил запах плесени. Печально вздохнув, он пошел открывать окна, чтобы изгнать из дома призраки прошлого.
Священник сказал правду. Дом имел жилой вид. Мэнги неторопливо, обошел весь дом, стараясь не пропустить ни единой мелочи, которая могла бы напомнить ему детство. Мебель не вызвала у него никаких эмоций, она не много для него значила. Это была старинная бретонская мебель, почти без украшений, но в хорошем состоянии. Если бы возникла такая необходимость, она могла бы, вероятно, заинтересовать антиквара. Лестница, ведущая в спальни, гораздо больше напоминала Мэнги. Он очень часто там играл. Было забавно бросать сверху шарики и слушать, как они с громким стуком скатываются со ступеньки на ступеньку. Картины же вызвали у Мэнги прилив воспоминаний. Они принадлежали кисти его отца. На них наивно и неумело были нарисованы лодка, лежавшая на боку, соцветия утесника, слишком голубая макрель на чересчур белой скатерти. Художник попробовал себя и в портрете. На одном из них маленький Мэнги, одетый в черную блузу, держал руку на голове Финет. Его отец с большим вниманием относился к мельчайшим деталям. Можно было даже сосчитать цветочки на башмачках и черные пятнышки на морде пса. Мэнги шутки ради подсчитал, что там было три больших и пять маленьких пятнышек. Поскольку его бедный отец умел держать кисть в руках, он считал себя художником. К тому же он сочинял сентиментальные, патриотические песенки и, когда напивался, величал себя бардом. Мэнги всегда стыдился отца. Поначалу потому, что был его сыном, а потом — потому, что стал подозревать, что ничем не отличается от отца. Мэнги часто называли странным. Но в чем же его странность? Случалось, Хильда, постучав ему кончиком пальца по лбу, говорила: «Вот откуда все твои беды, мой миленький!» Мэнги бродил по собственному дому, вдыхал аромат печали, смешавшийся с запахом затхлости. Где же все-таки ему поселиться? В гостинице? Здесь? Где ему будет лучше? Не жалеет ли он о Гамбурге, о клиентах в бумажных колпаках, чудовищной усталости, наваливавшейся на него по утрам. Наверное, именно в этом и состояло сходство между ним и отцом. Им всегда хотелось туда, где их нет.
Он даже не стал закрывать дверь. Что, собственно, ему там прятать или беречь? С юга налетел сильный ветер. Он принес с собой на остров нежное тепло Испании. Мэнги, сделав крюк, снова зашел на кладбище и опять оказался у той самой могилы. Голова Девы Марии была повернута направо. Ладно, пусть так! Мэнги направился в гостиницу, но не удержался, чтобы не взглянуть еще раз на своего деда. И тот снова повторил ему: «Убирайся!..» Что же, он уедет. Но, в конце концов, он имеет право на отпуск. Никто не смеет ему приказывать. Он всегда подчинялся чужой воле, постоянно уступал. С этим покончено. Возможно, он и уедет, но только тогда, когда сочтет нужным.
Все замолчали, когда вошел Мэнги. Там сидели несколько рыбаков, показавшиеся необъятными в своих желтых клеенчатых плащах, и священник — маленький, морщинистый. Священник представил его:
— Жоэль Мэнги. Да, это его внук... Он хочет пожить какое-то время на острове.
Рукопожатия, кружки, сидр. Нужно крепко выпить, чтобы влиться в компанию. Но, несмотря на горячее желание, Мэнги не мог почувствовать себя одним из них. Его не интересовали ни цены на рыбу, ни проекты благоустройства небольшого порта, ни способы добиться процветания острова. Когда говорил священник, остальные его слушали, как будто он произносил проповедь во время мессы. Мэнги кивал, делал вид, что согласен с ним. Он уже выпил целую кружку и чувствовал себя не в своей тарелке, Мэнги испытал облегчение, когда рыбаки ушли. Остался только один. Он сел напротив Мэнги.
— Еще по кружке! — крикнул он.
Он облокотился о стол. Вся его поза выражала сердечное радушие. У него было обветренное лицо, напоминающее фигурку, что вырезают на головке трубки.
— Так, значит, это был ваш дед, — произнес он. — Святой человек. Он испил свою чашу до дна и не дрогнул. Я был его заместителем, когда все случилось.
Священник, присоединившись к ним, пояснил:
— Сейчас Пирио — наш мэр.
— Хотелось бы мне, чтобы это было не так, — продолжал Пирио. — С этими новыми законами работать стало невозможно. К счастью, наш священник всегда готов прийти на помощь. Вы уже видели дядю?
— Я только что от него. Он совсем плох.
— Ему крышка, — сказал Пирио. — Его просто нельзя теперь узнать. Для вас это большая потеря. Ведь с его смертью у вас не останется никого из родни.
— Вы правы.
— Да, вам здесь будет невесело. Ваше здоровье!
Он выпил залпом свою кружку. Мэнги лишь слегка смочил губы.
— Вы, конечно, рассчитываете продать дом? — снова заговорил Пирио. — Что ж, это наилучший выход. Нам нужно будет расселить инженеров. Ваш дом требует ремонта, но за него в том виде, каков он есть, вы сможете получить изрядный куш.
— Мэнги только что приехал, — вмешался священник. — Дайте ему отдышаться.
— Да, — сказал Мэнги, — я должен передохнуть. У меня пока нет никаких планов. Мне нужно немного оглядеться.
Пирио протянул ему руку и поднялся.
— Если я не отлучился по делу, то меня всегда можно найти в мэрии. Заходите, если возникнет желание.
— Пирио — грубоватый малый, но человек он честный, — сказал священник, когда мэр ушел. — И вам не стоит пренебрегать его предложением.