Алексей усмехнулся.
— Не улыбайтесь. Это не преувеличение. Это именно так. Не один я так полагаю, — лучшее доказательство, что вас позволили оставить в тылу!
Алексей мрачно смотрел в пол.
— Подумайте хорошенько. Отпустить мы вас все равно не отпустим. Так что, если не это, найдем другую работу. Жаль только, что время уходит, а работа стоит. Я думал, что вы не испугаетесь. Но вы ведь еще не знаете, в чем дело…
— Я не боюсь. Но…
— А вы попробуйте без «но». Я полагаю, что эта работа вам подходит.
Алексея охватил гнев. Для него настоящая работа была там, на западе.
— Ваша кандидатура не всем нравится, — спокойно продолжал секретарь обкома, — а я думаю, что сыграет роль не столько опыт, но и решимость, упорство… Я-то вас знаю с давних лет и полагал, что вы как раз подойдете.
Алексей стал прислушиваться.
— Жаль, если вы не согласитесь. Я не думал… Уже несколько человек подвело. А работа стоит.
Алексей неохотно наклонился к столу и придвинул к себе план. Было странно после стольких лет снова увидеть линии и черточки, квадраты и прямоугольники, о которых он столько времени не думал. На него повеяло воспоминаниями прежних дней, и он даже удивился, что не забыл язык черных значков, испещряющих листы. Как сказал секретарь? «Испугались». Что ж, надо посмотреть, что здесь наводит такой страх.
Секретарь снова мерными шагами заходил по комнате.
— Если мы не пустим электростанцию, город прямо-таки замрет. Немцы знали, куда ударить, метко ударили.
Алексей, словно не слыша, водил карандашом по плану. Вдруг он поднял голову.
— Как котлы?
— Пока неизвестно.
— Турбины?
— Сомнительно. А вернее — не годятся. Средний корпус пострадал больше всего. Стена рухнула; что внутри — неизвестно. Нужно осмотреть на месте. Вот ознакомьтесь с этим, а потом разберетесь подробнее в отчете комиссии. Все это выглядит довольно безнадежно, надо сознаться.
Алексей сосредоточенно соображал:
— По-моему, тут что-то уж очень осторожный подход. На мой взгляд, можно бы и посмелее действовать.
— Мы на это и рассчитываем, Алексей Михайлович, как раз на это. Тут нужен смельчак, разумный смельчак. Последнее слово будет за вами; если вы возьметесь, мы попытаемся.
— Так… — начал Алексей как бы колеблясь, но секретарь прервал его:
— Но потом уж все на вашей ответственности, Алексей Михайлович. Фантазиями не увлекайтесь. Если нет возможности, лучше сразу отказаться.
Секретарь с минуту молчал, заглядывая через плечо Алексея в планы. Потом Алексей почувствовал на плече его руку.
— Ну, как Алексей Михайлович?
Голос был мягкий, дружеский.
— Я не требую, чтобы вы сразу решили. Осмотритесь, обдумайте, может, в самом деле нет никаких возможностей и весь наш разговор напрасен.
— По-моему, возможности есть. Разумеется, мне нужно посмотреть на месте и подробнее ознакомиться с докладной запиской.
— Конечно. Сколько дней вам понадобится?
Он обдумывал предложение. Чем он собственно рискует? Ведь пойти посмотреть, сказать мнение еще не означает согласиться. Ибо согласие — это отказ от всего, что непреодолимо тянуло его к себе. Нет, нет, от этого он не мог отказаться. Но пойти, заняться пока этим делом… Отчего же, он может еще показать, что не боится серьезного дела… А если он не согласится, то не потому, что боится, а лишь потому, что способен на нечто большее, на нечто действительно стоящее жизни и крови.
Секретарь заглянул в настольный календарь.
— Через неделю, во вторник, заседание плановой комиссии. Успеете за неделю? Разумеется, речь идет лишь о заключении — восстанавливать или строить сызнова.
— Успею.
— Ну, в таком случае жду. И позвоните, если понадобятся дополнительные разъяснения или если вы сами составите об этом какое-нибудь мнение. Всего хорошего.
Алексей вышел в тьму. Ветер кидал в лицо крупинки мелкого мокрого снега. Отсюда было близко до дому, но Алексей повернул в противоположную сторону. Он наклонил голову и поднял воротник, защищая от режущего снега лицо. Ветер раздувал полы шинели; жалобно скрипели деревья. Глаза с трудом осваивались с темнотой спящего города. Напротив возникла какая-то фигура; прохожий, заметив Алексея, робко замедлил шаг. Алексей усмехнулся. Незнакомец далеко обошел его, сойдя на мостовую.
Улица спускалась вниз, тянулась вдоль разрушенных заборов, вдоль каких-то запущенных скверов, где вырисовывались полузасыпанные снегом кусты, и Алексей подумал, что с его стороны глупо тащиться сейчас на далекую окраину. Но он не мог вернуться домой. После разговора с секретарем обкома осталось возбуждение, требующее движения, воздуха. И непреодолимо, непонятно зачем, тянуло к тому месту, которое он только что видел на планах, хотя и знал, что в темноте ничего не увидит.
Улица опять свернула в сторону. Где же это, наконец?
Но он тотчас же увидел тянущийся длинной линией высокий забор. Алексей перешел на другую сторону улицы и задрал голову. Во мраке за забором вырисовывались смутные контуры, словно рваные очертания скал. Алексей прислонился к стене незнакомого дома и смотрел. Там, за забором, темной ночью дремали развалины электростанции, мертвые, черные, занесенные снегом.
Он помнил это место с довоенного времени. Гудели машины, суетились люди, вертелись колеса, со скрежетом сыпался уголь, неслись по рельсам вагонетки. Отсюда, из этого места, подымалось над освещенным городом золотисто-розовое зарево, окрашивая ночное городское небо. А теперь…
Но теперь в сущности ничего не было видно. Как окутанная туманом горная цепь, слабо вырисовывались далекие призрачные контуры. А может быть, и совсем ничего не было — глаза обманывала ночная вьюга. Быть может, там, за забором, дремлет голый пустырь, занесенный снегом, мертвый пустырь, над которым гуляет ветер? Быть может, там зияет черная яма, страшный кратер, в который безвозвратно провалилось то, что некогда воздвигали, вызвали из небытия человеческие руки? Все поглощено таинственным лоном земли, и теперь там колеблется черное озеро, смолистое, бесшумное, таящее на дне неведомые звезды. Запертая на семь замков тайна скрывалась за высоким забором. Клубящаяся темнота отгораживалась светлой стеной нового соснового забора от человеческой судьбы, от человеческой жизни, холодная и далекая.
Стремительно рванул ветер и швырнул в лицо снег. Алексей задохнулся и закашлялся. Глаза заслезились. Захрустели шаги, блеснул фонарь.
— Ваши документы?
Мокрыми руками он доставал из кармана паспорт. Бойцы долго рассматривали его, читая вполголоса. Наконец, вернули.
— Не лучше ли пойти домой? — попытался его уговорить молодой солдат.
Алексей усмехнулся:
— Я не пьян, товарищ, совершенно не пьян.
— Так с чего же это вам вздумалось гулять ночью? — спросил другой, как бы невзначай осветив фонарем фигуру Алексея.
И Алексею вдруг захотелось рассказать этим людям все. Ведь до сих пор не с кем было поговорить, никто еще ничего не знал.
— Тут напротив электростанция, — начал он.
Собравшиеся уже уходить солдаты остановились.
— Ну, и что из этого? — резко спросил старший. — Это известно, что электростанция.
— Я ее буду отстраивать, — неожиданно для себя заявил Алексей.
Солдат пожал плечами.
— Это еще не причина, чтобы стоять здесь ночью. Советую вам, гражданин, идите домой. Давно пора.
— И в самом деле, — согласился Алексей. Он еще раз бросил взгляд на темный контур, вздымающийся к небу за забором, и двинулся в обратный путь.
«Зачем я сказал это?» — пришло ему вдруг в голову. Он ничего еще не решил, ничего не продумал… и в сущности ничего не знал.
Только одно: там, в снежной дымке, — тайна, и эта тайна со странной силой влечет его к себе. Нет, это не чертежи на столе секретаря обкома. Линии и черточки были мертвы, а сюда его звал какой-то голос, что-то обещал, повелевал. Что это за голос?
Ветер толкал, подгонял, он дул теперь в спину и помогал идти. Улица тянулась как темный, черный туннель, тьма окутывала лицо, она была здесь гуще, чем на открытом пространстве, назойливая, непреодолимая.
— Здесь больше не будет темно, — сказал он вдруг этой глухой, мрачной улице. Голос прозвучал неожиданно громко, ударился эхом о стены, будто они отвечали.
На мгновенье он вспомнил, что ведь это означало окончательно отказаться от возвращения на фронт…
Но там лежало спящее чудовище, которое могло ожить, иначе его окончательно покроет снег, размоет дождь, развеет ветер. И это зависело от Алексея.
«Почти безнадежно», — сказали ему. А если не безнадежно? Если именно он докажет, что не безнадежно?
Он дошел до своего подъезда, но долго не стучался, стоял, глядя во мрак. В густой тьме спал, словно вымерший, город, и только ветер гулял по темным улицам, и скрипели, стонали почти человеческим голосом ветви невидимых деревьев.
XIII
Звонка не было. В сумраке серого зимнего дня Алексей долго стоял, колотя озябшими руками в дощатую калитку. Наконец, внутри что-то зашевелилось, заскрипели доски.
— Кто там?
— Свой, свой, откройте.
— Свой… Все свои… — бормотал за забором недовольный голос. Заскрежетав ржавым железом, загремели засовы, и калитка медленно открылась. В калитке показался человек в тулупе.
— Чего надо?
— Мне нужно осмотреть электростанцию, я инженер, моя фамилия Дорош.
Старик украдкой рассматривал его из-под лохматой шапки, сливавшейся с косматыми бровями, почти одинакового с ней серого цвета…
— Электростанцию… Пропуск есть?
— Пропуск? Разумеется, есть, — вспомнил Алексей, вытаскивая из кармана бумажку. Старик внимательно читал, стоя в калитке, потом еще раз всмотрелся в пришельца.
— Ну так как же? — вышел из терпения Алексей.
— Что ж, можно. Только что с того? Ходят, ходят, смотрят, смотрят — и ни с места. От осмотров она не воскреснет.
— А все-таки мы еще раз посмотрим. Вы можете меня проводить?