— Кто плачет?
— Ах, какой ты, ну не гости же, а они… Милиционер и милиционерша, ну и этот муж…
— А у тебя откуда такие сведения?
— Как откуда? Все знают… И мне говорила дворничихина Леся, а она уж знает, правда? А у них такая маленькая девочка, и я иногда с ней играю. Ты любишь маленьких детей? Этот новый, нет, тот, старый, который приехал, все носит ее на руках, она, очевидно, ему очень нравится. И она, вправду, очень красивая. Как ты думаешь, мама, у Фроси теперь будет два мужа?
— Ну что ты болтаешь? Нельзя ведь иметь двух мужей…
— Ну, так как же? Она же думала, что его убили… Так что же теперь будет?
— Не знаю, дочурка… Останется либо с одним, либо с другим.
— Да? Но ведь жалко…
— Кого жалко?
— Милиционера… И того, второго…
Людмила зажигала лампу; Алексей с улыбкой смотрел на Асю. Но девочка уже позабыла о милиционере. Она заметила на столе клочок бумаги в клеточку.
— Папочка, сыграй со мной в «морской бой», пока тебе мама подогревает обед… Я тебя очень прошу!
— Ну давай, что ж с тобой поделаешь.
Людмила смотрела из кухни на две склонившиеся над столом головы. На темную голову Алексея и светлую — Аси. Сердце болезненно сжималось. Все как будто было в порядке, — они не возвращались к тому разговору, и Алексей был теперь другой, гораздо веселее и приятнее. Она чувствовала себя как бы исключенной из семейного круга, которым свет висячей лампы очертил две головы, светлую и темную, склонившиеся над столом.
Сюда тоже доносились снизу чуть слышные звуки гармошки. Людмила вспомнила, что она уже несколько раз столкнулась во дворе с женой милиционера, но та проходила сторонкой, не глядя ей в глаза, словно желая избежать разговора. Занятая своими делами, Людмила не обратила на это внимания, но теперь вспомнила и высокого худого человека, стоящего на пороге флигеля с завернутым в платок ребенком на руках.
А во флигеле охрипшим голосом скрипела гармонь, и Фрося, спотыкаясь о ноги сидящих, танцевала с мужем-милиционером. Степан, прежний муж, сидел на кровати и играл, склонив голову на плечо, и не отрывал глаз от своей и не своей теперь жены.
— Что же, выпьем, — остановился милиционер и налил водки в толстые, зеленого стекла стопки. Дворничиха выпила, шумно глотнув и по-деревенски выплеснув последние капли. Теснящиеся в углу девушки хихикали.
— Выпей, Степан, — угощал милиционер, и тот, отложив гармонь, мрачно опрокинул стопку.
— Эх, — вздохнул он.
Милиционер присел рядом и обнял его за плечи.
— А ты не вздыхай, не вздыхай… Что ж теперь?
— И охота язык распускать, — резко вмешалась Фрося. — Танцевать так танцевать… а то…
— Что правда, то правда! Давай, Степан, вальс, знаешь, тот, что вчера.
Степан играл вальс, Фрося танцевала с усатым слесарем из дома напротив, а милиционер резал толстыми кружками колбасу. Дворничиха встала.
— Куда же это, рано еще!
— Рано не рано, а мне пора.
— Завтра заходите, Лариса Семеновна, непременно заходите.
— Что ж, зайду, обязательно зайду.
Выйдя из комнаты, дворничиха пожала плечами. У своих дверей она столкнулась с Людмилой.
— Я хотела вас просить, Лариса Семеновна, одолжить мне на вечер корыто, надо кое-что простирнуть.
— Что же, берите, мне сегодня не нужно.
Она достала из темного угла корыто, выбросив из него какое-то тряпье. Сюда звуки гармошки доносились явственнее.
— Ишь, веселятся, — сказала дворничиха, сделав движение в сторону флигеля.
— Где это?
— Да где же? У милиционера… Первый муж вернулся!..
— Ну и как?
— Да ничего. Она с детьми перешла в кухню, а те вдвоем спят на одной кровати, и как только он со службы, сейчас же гармонь… А потом сидят и плачут все трое… Смех да и только…
— Да, трудно им…
— Чего там трудно? Что уж ее так припекло, сейчас же мужика искать? Подождать-то не могла? Нет, только тот пропал, сейчас и новый мужик, и еще ребенок, а вот теперь… Отлупил бы он ее как следует, лучше бы было, а то… «Фросенька» да «Фросенька» — и один и другой перед ней на задних лапках ходят… Потеха! Я вот двадцать лет без мужика живу — и ничего. А она — ишь, тут недолго и беде случиться.
Людмила невольно окинула глазами сгорбленную спину старухи, ее морщинистое лицо.
— Что же, молодая…
— Что с того, что молодая? И все были молодыми, а за двумя никто не бегал… А бывает, что пожилая-то и больше нравится, чем молодая! Потому она и степеннее и свой вкус имеет, а молодая — глупая, только беды наделает.
Людмиле не хотелось продолжать этот разговор. Она взяла корыто и вышла.
Напротив открыли дверь, и из нее вырывались клубы пара, слабо освещенные горящей в комнате лампой. По двору ковыляла в ту сторону, путаясь в длинной юбке, Фекла Андреевна.
— Кто там? — забеспокоилась Фрося.
— Это я, душечка, пришла спросить, нет ли у тебя немножко керосина, а то я было хотела чайку на примусе, а керосина-то и нет… Мне показалось, что в бутылочке еще осталось, а там уж ни капли… А то у тебя подогрею, печка-то еще топится, так я принесу чайник…
— Дай керосину, Фрося, он там за печкой стоит.
Фрося, хмуро поглядев на старуху, стала переливать керосин в маленькую бутылочку.
— Да ты не хлопочи, душечка, я лучше присяду, обогреюсь, а он тут на печке живо закипит.
— Нет, нет, у нас тесно.
— Я немного места займу… Вот здесь, в уголке, сяду…
— Вот вам керосин и идите своей дорогой. — Фрося сунула ей в руки бутылку.
— Что ж ты так, Фрося, — заступился Степан, но старуха испугалась и уже засеменила к выходу.
— А что? Что ей тут делать? — возмутилась Фрося. — Что она здесь сидит и высматривает? Чужой смерти дожидается, старая ворона. Уж я ее знаю, от нее ничего хорошего не жди…
— Какой смерти?
— Покойников ищет: очень уж она покойников любит, — серьезно пояснила толстая жена слесаря. — Какие бы ни были похороны, дождь не дождь, мороз не мороз — помчится… А видно, как похорон-то нет, так ей и тошно…
— Тьфу!
— Тоже еще — развели!.. Налей, Фрося, налей…
— Правильно, Аркаша, давай выпьем.
— Вот за это люблю я тебя, Степан, — выпить так выпить…
Они сели вдвоем, обнявшись, на кровати и любовались насупленной Ефросинией, которая хозяйничала в комнате.
— Эх, красавица, а, Степан?
— Что красавица, то красавица…
— Брови-то какие…
— Эх, брови… Как ласточки, верно, Аркаша?
Фекла Андреевна тихонько закрыла дверь и пошла обратно наверх. Но домой ей идти не хотелось. У двери Дорошей она остановилась.
— Прости, душечка, я вижу, что у вас еще свет, вот и зашла… Скажи-ка, нет ли у тебя огарочка свечки? Последний кончился, а еще совсем рано, ни спать ложиться, ни впотьмах сидеть. Разреши, я зайду на минуточку, а то лестница такая крутая, запыхалась я.
Людмила, подняв голову от корыта, неприязненно взглянула на нее.
— Садитесь, садитесь, только свечки, кажется, нет.
— А ты стираешь? Разве сегодня мыло давали?
— Давали.
— Беда с этим мылом! Как ни экономь, как ни береги, все равно не хватает… Сырое?
— Не очень.
— А то в прошлом месяце такое было сырое, что никуда.
— Можно подсушить.
— Подсушить, это если запас есть, а так…
Она вздохнула.
— Ну, у вас ведь не так уж много стирки.
Людмила усиленно оттирала рубашку Алексея и злилась. Дня не пройдет, чтоб не притащилась…
— А я случайно зашла к Фросе. Что только на свете делается! Один муж и другой муж, пьют, танцуют, откуда только у них деньги на все это?
— Наверно, тот привез.
— Первый-то? Ну, а все же, как же так? Все вместе, будто ничего не случилось, и песни, как на свадьбе.
Людмила рассердилась. Воротничок был грязный, и узкая темная полоска не отстирывалась.
— А что же им делать? Перестрелять друг друга, что ли?
Старуха замахала руками.
— Что ты, что ты, душечка! Но надо же как-то по-божески.
— Сейчас в бога не верят.
— Я знаю… И что, легче от этого? Не легче. Так уж пусть всякий по-своему…
— Вот именно, — резко оборвала Людмила. Ее раздражало это ворчанье, ей хотелось слышать, о чем говорят Ася с Алексеем. Вернее, о чем говорит Алексей с Асей.
Фекла Андреевна заметила ее взгляд.
— Алексей Михайлович дома, я вижу…
— Дома, конечно.
— Да, да, душечка. С дочкой сидит, просто посмотреть приятно.
Людмила невольно бросила взгляд в комнату. В светлом кругу от лампы две головы, светлая и темная. Ася что-то со смехом доказывала, смеялся и Алексей.
— Хорошая у вас девочка, Людмила Алексеевна. Только… — она запнулась. Людмила подняла на нее глаза. — Зачем она ходит к этим милиционерам? Я сама видела, как она играет с девчонкой.
— Ну и пусть ее играет.
— Конечно, я ничего не говорю, душечка, только хорошо ли это? Все же такая семья…
Людмила не ответила. Вода остыла, она подошла к печке и долила из котла кипятку.
— А то теперь куда попало ходят, с кем попало водятся, а ничего хорошего из этого не выходит. Раньше, бывало…
— Раньше было раньше, это прошло и не вернется, Фекла Андреевна, а нынче по-другому.
— Я знаю, душечка, я знаю, — вздохнула старуха. — Я ведь ничего и не говорю, а так только… Вы уже поужинали?
— Ужинали.
— Надо и мне пойти что-нибудь приготовить… Хотя я на ночь-то не очень… Так как же со свечкой?
Свечка была, Людмила прекрасно помнила, что она лежит в комоде, но она не могла больше выносить этого попрошайничанья. Тем более что у старухи наверняка стоит ящик свечей — не меньше чем ящик.
— Нет у меня, мы зажигаем лампу, зачем мне свечка?
— Ни огарочка?
— Ни огарочка, — сказала она, глядя в глаза старухе и удивляясь собственной смелости.
Фекла Андреевна вздохнула и тяжело поднялась, обтягивая на себе черную кофту.
— Так я уж пойду, привет Алексею Михайловичу.
Людмила что-то пробормотала и с облегчением закрыла за ней дверь.
Мгновенье она еще чувствовала едва уловимый, неприятный запах старья, нафталина, какой-то затхлости, который всегда оставляла после себя Фекла Андреевна. Она открыла форточку и с наслаждением вдохнула чистый морозный воздух.