– Баронет Гарольд Огастес Уэрнер!
Баронет церемонно раскланялся.
И снова возникла пауза.
– Было приятно познакомиться, – почти дружески улыбнулась Николь графиня Зия де Торби, перевела взгляд на одетого во фрак генерала Шарля и добавила: – Вам к лицу штатское, генерал. Наш сын тоже военный, в прошлом году вышел из училища. – Лицо ее осветила горделивая материнская улыбка.
– Поздравляю, – сказал Шарль.
Раздался второй звонок.
– Нам в правые ложи. – По очереди кивнув Марии, Николь и Шарлю, графиня Зия де Торби взяла своего мужа под руку.
Зрители спешили к своим местам.
– А нам в левые, – огорчилась Николь. – Какая милая дама! – сказала она Марии, когда правнучка Пушкина и ее муж отошли на достаточное расстояние. – И тоже настоящая графиня?
– Графиня?! – саркастически усмехнулась Мария. – Она прежде всего правнучка великого русского поэта Пушкина.
– Ну это не очень интересно, – вяло промолвила Николь.
– Много ты понимаешь! Но тогда я скажу тебе, что она дочь внука русского царя Николая Первого.
– О-о! Это другое дело!
– Нет, это как раз чепуха! Главное, что она правнучка Пушкина.
Дрогнул занавес, и гудящий зал стал затихать. Мария почти не смотрела на сцену, а только в сторону противоположных лож, туда, где сидела Анастасия Михайловна – леди Зия де Торби.
Мимолетная встреча с правнучкой Пушкина, словно живая вода, смыла сонную одурь, владевшую в последние дни Марией, и она снова почувствовала вкус к жизни.
Благодаря мужу Николь она сделала в Париже несколько важных знакомств, которые сослужили ей в дальнейшем хорошую службу. Генерал Шарль в те времена действительно был нарасхват, люди относились к нему с подчеркнутым уважением и как бы невзначай давали понять, что они верят в его звезду и надеются, что он этого не забудет.
После католического Рождества и Нового, 1939 года Шарль, Николь и Мария возвратились в Тунизию. Они прилетели на том же губернаторском самолете, которым управлял все тот же неприветливый пилот Антуан – «бурбон», как назвала его по прилете в Марсель Мария. На этот раз она не обратила на него внимание, да и видела его мельком. Душа ее была занята предстоящей встречей с Улей, и ни о ком другом она не могла думать.
«Как там моя Улька? Наверное, изошлась от тоски! Я развлекалась, а она торчала здесь больше месяца одна-одинешенька, бедная девочка! – виновато думала Мария. – Представляю, как ей было не по себе. Мой грех, что я оставила Ульку так надолго. Ладно, придумаю, чем ее развлечь. Например…» – но что-то ничего не приходило на ум, и Мария порадовалась, что везет названой сестренке много подарков.
Она привезла в подарок Ульяне прекрасную ручную швейную машинку «Singer» – когда-то Уля мечтала о такой. Еще она купила ей несколько отрезов на платья, несколько пар туфель, золотую брошь с изумрудом. Так что Мария надеялась: Улька ее простит. И заживут они, как говаривала когда-то Мариина нянька баба Клава: «кум королю и сват министру». Господин Хаджибек клялся, что к Рождеству дом будет готов. Скорее всего, он выполнил свое обещание – не падать же ему лицом в грязь перед главной строительницей дома Николь.
Еще с дороги увидела Мария сверкающие на солнце окна нового дома. Он так высоко, так гордо стоял на утесе, что Мария не могла не порадоваться от всей души: «Вот и у нас с Улькой теперь свой угол. Через месяц расцветут цветы, к концу февраля придут из Парижа мебель и купленный в Марселе автомобиль – и заживем…» Два дня потратили они с Николь на то, чтобы заказать нужную мебель, придирчиво выбирали обивку, подбирали шторы, занавеси, светильники, люстры и многое другое, на первый взгляд несущественное, но так необходимое для комфортной жизни. Да, в доме Хаджибека к ней относились превосходно, ее любили искренне, но все-таки это был чужой дом в чужой стране, а теперь они с Улькой создадут у себя часть России. Не случайно ведь на север выходят такие большие окна: взглянула в сторону Тунисского залива, пробежала глазами по водной глади, а там и горизонт, а за ним, как за волшебной дверью, – Родина.
Господин Хаджибек был оповещен заранее о прилете Марии и прислал за ней машину во дворец губернатора. Машину прислал, а сам почему-то не приехал… Мария отнесла это на счет его робости.
При виде подъезжающего автомобиля, как по команде, выбежали навстречу маленькие Муса и Сулейман, а за ними Фатима и Хадижа.
Перецеловавшись со всеми, Мария спросила:
– А где Уля?
– Уля и Хаджибек поехали в Бизерту, – как-то неуверенно ответила Хадижа. – Заходи, сейчас все разгрузят, и я пошлю за ними.
– А чего им делать в Бизерте?
– Ну, может, не в Бизерту, я не знаю, – потупилась Хадижа.
– Тогда куда же ты пошлешь за ними автомобиль?
– Ай! Ай! Ай! – радостно завопили Муса и Сулейман, показывая на дорогу.
– Едут! – обрадовалась молчавшая до тех пор Фатима, глаза ее при этом как-то странно косили, и она облизнула пухлую верхнюю губку с легчайшим пушком на ней, что говорило о сильном волнении младшей жены господина Хаджибека. Не могла же она сказать Марии, что он поехал разыскивать Улю.
Поздоровавшись за руку с пунцовым господином Хаджибеком, Мария расцеловалась с Улей, и все пошли в дом.
Уля молчала, смотрела в пол, отвечала невпопад.
«Боже, как она рада мне! – подумала Мария. – То краснеет, то бледнеет, будто не верит, что я вернулась».
Как это часто бывает между людьми, жизнеустремления названых сестер не совпали, но Мария этого не почувствовала, в ее представлении Уля все еще была подопечной, привязанной к ней накрепко и не способной на отдельную жизнь.
Одарив всех подарками, Мария захотела осмотреть свой дом изнутри. Она боялась, что господин Хаджибек увяжется следом, но он не шелохнулся. «Какой тактичный! – оценила Мария. – Понимает, что нам с Улей сейчас не до него».
В пустых комнатах первого этажа их шаги отдавались гулко, торжественно. Мария с наслаждением вдыхала запахи оконной замазки, свежей побелки, просохшей масляной краски. Мраморные полы отливали безупречной чистотой, окна сияли – словом, все было именно так, как и должно было быть.
Они перешли на второй этаж, где располагались спальни.
– Какая замечательная будет у тебя спаленка! – входя в высокую, светлую комнату Ули, с восторгом сказала Мария. – А какой отсюда вид на море, на Россию! А какую кровать я выбрала для тебя в Париже, о-ля-ля! – От переполнявших ее чувств Мария прижалась головой к плечу Ули. И тут Ульяна отстранилась от нее, отошла на шаг и, не поднимая глаз, произнесла севшим голосом:
– Я ухожу от тебя. К Исе.
Ранним утром следующего дня семь белых одногорбых верблюдиц в поводу у семи погонщиков подошли к вилле господина Хаджибека.
Слуги гурьбой вывалились из дома полюбоваться на молодых, царственно горделивых верблюдиц[35] и полюбопытствовать у погонщиков: кто они, откуда и не надо ли позвать хозяев?
В ответ погонщики не проронили ни слова. Парадные синие одежды с широкими алыми поясами и отсутствие у туарегов оружия подразумевали, что явились они с миром, в просветах обмотанных вокруг лица и шеи синих покрывал глаза их излучали доброжелательность. В пятерых из семи погонщиков можно было узнать тех самых туарегов, что когда-то стреляли в Марию и которых она спасла от верной смерти, бросив свой головной платок между приговоренными и солдатами, изготовившимися стрелять.
Рано вставшие Мария и Хадижа по своему обыкновению пили на террасе бедуинский кофе, грелись у жаровни и молча поглядывали на темно-серую гладь Тунисского залива, еще не освещенную поздним январским солнцем.
– Кто там шумит? – Хадижа сбросила на кресло плед из верблюжьей шерсти и пошла с террасы во дворик, а затем к дороге. Ей не пришлось расспрашивать погонщиков. К вилле подкатил большой красный лимузин. Водитель обежал его перед капотом и ловко открыл заднюю дверцу. Из машины сначала показались закрытые зимние сандалии и щиколотки усохших ног, затем медленно вылез пожилой человек в синих одеждах, но без синего туарегского покрывала на голове, а только в маленькой чалме, так что лицо его с острым клинышком седой бороды было по-мусульмански открыто.
Церемонно поздоровавшись с гостем как со старым знакомым, Хадижа сказала по-арабски, что сейчас позовет хозяина.
– Я не к нему, – тихо обронил старый туарег.
– Догадываюсь, – лукаво улыбнулась Хадижа. – Прошу, проходите в дом.
Через десять минут Мария уже принимала гостя в богато убранной гостиной, обставленной одновременно и по-европейски, и по-арабски, и по-берберски.
Смешение стилей бытовало в Тунизии с давних пор. Только в обозримой исторической перспективе этот лакомый кусочек планеты был опекаем слишком разными цивилизациями: от карфагенян до римлян, от римлян до византийцев, потом варваров, арабов, а ныне еще и французов.
– Как поживаете, графиня? – спросил старый туарег по-французски.
– Спасибо, хорошо, – отвечала ему Мария по-туарегски, и лед сразу был сломан взаимными дружескими улыбками.
Усевшись в предложенное ему кресло, старик начал свою речь тихим, размеренным голосом человека, привыкшего, чтобы люди внимали каждому его слову.
– О, господин кади, я только теперь узнала вас по голосу! – машинально сказала Мария по-арабски.
– Ты помнишь мой голос? – спросил гость по-туарегски.
– Помню и буду помнить всю жизнь! – отвечала Мария по-туарегски, и больше они не сбивались ни на арабский, ни на французский, а говорили только на родном языке судьи.
Еще бы ей не помнить старика! Это был кади, вершивший суд над соплеменниками, похитившими Марию.
– Я прошу принять семь белых верблюдиц как наш таггальт[36]. – Судья выжидающе посмотрел на Марию.
Мария знала цену паузам и умела держать их как никто другой.
– Я принимаю семь белых верблюдиц, – наконец медленно проговорила она.