— ? я — сестра Вероники.
Он уже протянул руку, чтобы открыть калитку, но вдруг навалился на нее всем телом, словно от выстрела в упор.
— Чья сестра?.. Ничего не понимаю…
— Я полагаю, она вам все же говорила обо мне. Хотя я прекрасно понимаю, что ничего для нее не значу, но тем не менее… Тереза… Тереза Ансом.
— Ах да… Тереза… Конечно, конечно…
Он уже подыскивал какой угодно предлог, лишь бы спровадить эту женщину. Но словно актер, забывший свою роль, он вдруг остро ощутил свою беспомощность, обреченность… Все кончено. Эта женщина в черном… она носит траур, потому что узнала правду… она пришла, чтобы поквитаться с ним.
— Вы узнали адрес в полиции?
Он и сам не понимал, что говорит. Он открыл калитку. Она прошла перед ним, держа голову очень прямо, даже немного вызывающе. Они с Вероникой были очень похожи, только эта оказалась пониже ростом, потемнее и постарше — словно копия, ссохшаяся от времени.
— Нет, в больнице… В прошлом месяце я потеряла мужа… У него была опухоль, он и болел–то совсем недолго. Он так мучился…
Она раскрыла сумку, достала носовой платок и приложила его к губам. В роли вдовы она была неподражаема. Дюваль чувствовал себя почти завороженным. Она продолжала своим обычным, сухим и резким голосом:
— Конечно, я написала об этом Веронике. Послала ей извещение.
Она протянула Дювалю конверт с траурной каймой, с зачеркнутым адресом.
— Если бы бедная Вероника сообщила мне о своем замужестве, все было бы очень просто. Но ведь я для нее не существовала! Вот я и указала на конверте ее девичью фамилию, которую она снова взяла после развода. Письмо я отправила в Париж, по ее прежнему адресу. Оттуда кто–то — надо думать, консьерж — переслал его в Канны. Из Канн его направили в больницу в Блуа, а уж из Блуа вернули мне с пометкой: «Адресат неизвестен». Меня это удивило и встревожило. Времени у меня теперь много — сами понимаете, одна в пустой квартире, волей–неволей все время думаешь, — вот я и села на поезд и сегодня утром явилась в больницу в Блуа. Там они проверили по журналу приема больных и нашли ее имя: Вероника Дюваль, урожденная Версуа. Вот так я и узнала и о ее замужестве, и о несчастном случае. Мне дали ваш адрес… и все мне рассказали…
Дюваль немного успокоился, но вообще–то он здорово струхнул. Ему следовало бы подумать об этом заранее. Не скрывая любопытства, она поглядывала на вновь обретенного зятя.
— Там я узнала, что вы специалист по лечебному массажу… Даже в этом ей повезло… Да она и всегда была удачливой. Хотя мне не следует так говорить после того, что случилось… Как она?
— Неважно, — намеренно резко ответил ей Дюваль. — Совсем неважно… Весь правый бок парализован… говорить она не может… все еще слаба… В общем, калека.
— Ах, Рауль, как мне вас жаль!
Дюваля передернуло.
— Ведь вы позволите мне звать вас Раулем? — продолжала она. — Как же вы справляетесь?
Они неторопливо шли по аллее к крыльцу. Она быстро, словно хищная птица, высматривающая добычу, оглядела дом и сад.
— У меня весьма преданная служанка.
— Я ведь могла бы вам помочь… Когда такое несчастье, нечего ворошить прошлое, верно?
— Я вам очень признателен, но еще какое–то время ей придется избегать любых потрясений… Доктор запретил строго–настрого… Никакого шума, никаких посещений..
— Даже для родной сестры?
— Вот именно… Вы ведь не знаете… Она все еще очень, очень тяжело больна… Из–за пустяка у нее может подскочить температура.
— Стоило мне тащиться в такую даль… — обиженно протянула она.
— Если бы это зависело только от меня, — продолжал Дюваль, — я бы вас тут же провел к ней. Как же иначе? Но она мне этого никогда не простит… Знаете, почему?
Он наклонился и прошептал ей на ухо:
— Она считает себя обезображенной… На виске у нее еще осталось несколько шрамов и волосы пока не отросли: часть головы пришлось выбрить наголо, чтобы сделать перевязку
В черных глазах Терезы блеснул и тут же погас радостный огонек.
— Вероника всегда была гордячкой, — сказала она, — неудивительно, что теперь она не желает никого видеть.
— Прибавьте к этому, что она сильно исхудала. К тому же она в полном сознании, что только усугубляет положение. Она и меня–то еле терпит.
— Она совсем не говорит?
— Нет. Только делает знаки левой рукой. По существу, она отрезана от мира… Зайдете на минутку?
Они поднялись по ступенькам и остановились в прихожей.
— Я снял этот дом, — снова заговорил Дюваль, — потому что он стоит на отшибе. Соседей у нас нет. Машины почти не проезжают. Здесь тихо, как в больнице.
— Дом сдавался со всей обстановкой?
— Да.
— Вам это, наверное, недешево обходится.
— Приходится идти на жертвы… Вот гостиная.
Он распахнул дверь. Войдя, она тут же заметила фотографию на круглом столике.
— Да это же Фабьена! — воскликнула она. — Никуда от нее не денешься.
— Разве вы с ней знакомы?
— Вы спрашиваете… Еще бы! На свое несчастье.
— Присаживайтесь и расскажите мне все по порядку.
Она одернула юбку, чтобы та не смялась, и осторожно присела на диван.
— Только не говорите мне, что вы ничего не знаете!
— О чем вы?
— Разве Вероника не рассказывала вам, из–за чего мы с ней поссорились?
— Она избегала разговоров На эту тему.
— И правильно делала. Надо вам сказать, что Веронику вырастила я. Мать вечно болела. Она умерла от туберкулеза. Я пожертвовала всем ради этой девчонки. Она ведь меня на тринадцать лет младше, ну, я и относилась к ней как к дочери. Характерец–то у нее не из легких, ну да мы кое–как ладили. А потом она познакомилась с этой Фабьеной. И прямо влюбилась в нее… Только не подумайте ничего такого! Вероника — вполне нормальная женщина. Я просто хочу сказать, что она восхищалась Фабьеной до неприличия… Только и говорила об этой Фабьене… И во всем стремилась ей подражать. Но, на беду, у той водились денежки, а у нас–то не густо… Ведь я работала, мсье.
Она вынула носовой платок и теперь комкала его в руке, являя собой живую картину скорби.
— И давно они так дружат?
— Уже много лет! Вам, Рауль, трудно себе представить, что это такое. Извините меня, я говорю то Рауль, то мсье… Как только все это вспомню, просто голова идет кругом. Стоило Фабьене купить себе браслет, как Веронике хотелось точно такой же. Фабьене нравилась какая–то книга, и Вероника сходила от нее с ума. Ну, а меня они и знать не хотели. Я ведь не их поля ягода. Фабьена приглашала Веронику на вечеринки… Вы ведь понимаете, что это такое. Вероники никогда не бывало дома. Она возвращалась Бог знает в котором часу. Так она и познакомилась со своим мужем… с первым… Шарлем Эйно… Он был вроде как помещик, намного старше ее… Мсье якобы занимался скотоводством. Уйму времени он проводил в Америке…
— В Америке?
— Ну да, в Америке. Нет, вообразите себе!.. Он садился в самолет, как я сажусь в такси… впрочем, я никогда не беру такси… Слишком дорого. Вероника мне об этом рассказывала нарочно, чтобы позлить. «Чарли в Ныо–Йорке» — так она говорила. Тогда они обе помешались на этом типе. Чарли то, Чарли се… Чарли купил Мятного Ликера. Чарли купил Ночную Красавицу… Это значит, лошадиные клички. А вы сами, Рауль, играете на скачках?
— Никогда не играл.
— И правильно делаете. Вижу, что вы разумный человек.
— А этот мсье Эйно был очень богат?
— Откуда мне знать? Я–то всегда как говорю: в таком деле, как у него, честным путем много не заработаешь…
— А Фабьена… она замужем?
— Нет, насколько я знаю. Но ведь мне они говорили только то, что хотели. Да я по сию пору уверена, что они с ним… ну, вы понимаете?.. Ведь из–за чего–то Вероника с ним развелась… И это очень быстро произошло, можете мне поверить.
— Но тогда бы подруги поссорились. Вы так не думаете?
— Ах вот вы о чем… Мне это тоже приходило в голову… Ну а что, если мы с вами отстали от жизни, бедный мой Рауль?
Теперь она улыбалась, радуясь, что ей удалось заронить зерна сомнения в душу Дюваля. Почти умиротворенно она продолжила:
— Когда я поняла, что Веронике я больше не нужна, я устроила свою жизнь. Пора было и о себе подумать, как вы считаете?.. Вот я и вышла за славного парня и перестала видеться с сестрой. Да она и не пыталась меня удержать. Какое там! Между нами, только честно, — заметьте, что я не люблю лезть не в свое дело, — но скажите, разве вас она сделала счастливым? Ведь нет?.. Она же страшная эгоистка!.. К тому же, наверное, между вами всегда стояла Фабьена.
Она не спускала с Дюваля своих черных глаз, в которых, словно угли, тлела злоба.
— Да нет, — отозвался Дюваль, — Фабьену я и в глаза никогда не видел.
— Ну так скоро она даст о себе знать, будьте уверены. Вас не так легко найти, уж я–то знаю. Но она что–нибудь придумает; и вам еще повезет, если она не посеет между вами раздор. Хотя, конечно, калека…
У нее вырвался короткий сухой смешок.
— Вряд ли ей теперь вздумается кому–то подражать!
Спохватившись, она тут же добавила проникнутым печалью голосом:
— Как мне жаль ее, бедняжку.
— Что–то я не совсем понял, — признался Дюваль, — отчего эта Фабьена имела на нее такое влияние?
— Ну, вы ведь мужчина. Вот вам сразу и лезет в голову: друзья, товарищи… А будь вы женщиной, вы бы знали, что такое безнадежное соперничество. Для Вероники Фабьена была как бы образцом для подражания.
— Пусть так! Но зачем же перенимать ее вкусы!
— Вкусы? Скажете тоже! Не только вкусы, но даже ее манеру одеваться, разговаривать, курить… И смех, и грех. Только так оно все и было. Осечка за осечкой. С этого и пошли наши ссоры. Ну, теперь с этим покончено. Так даже лучше… Что же вы думаете делать дальше? Вам надо работать… Вы не можете оставаться здесь вечно… Я не хочу навязываться, но если вам нужна моя помощь… Увы, я уже привыкла ухаживать за больными. И, если понадобится, стану присматривать за ней, как прежде.
— Благодарю вас, — отрезал Дюваль. — Возможно, когда–нибудь… Но пока, повторяю, не стоит ее утомлять.