— Жан–Клод, вы, наконец, объясните мне, что происходит?
— Югетта, сейчас без трех минут час. Моран назначил нам встречу на час ровно, а мне кажется, что он — пунктуальный парень. Поэтому давайте без лишних слов. Номер его комнаты?
— 122.
— А вашей?
— 128.
— Ваш ключ?
— Простите?
— Быстрее! Пойдите к стойке и возьмите его.
— Зачем? Он у меня в сумке. Но…
— Никаких «но», Югетта. Время без одной минуты час. Ключ, и поскорее! Вы мне что, не доверяете? Или думаете, что я украду ваши туалетные принадлежности?
— Болван! Берите.
— Спасибо. И последнее. Сейчас, во время завтрака, я ненадолго отлучусь. Ну совсем ненадолго. Пять, десять минут максимум… А вы, в случае чего, задержите Морана. Нужно, чтобы он ни под каким предлогом не вставал из–за стола… Вы меня хорошо поняли? Ни под каким предлогом! О, здравствуйте, мсье Моран!
Моран положил свою руку на ладонь Югетты.
— Вам непременно нужно навестить меня в Париже. Я запишу вас в свой клуб. Вот увидите. Он несколько… необычный. Но я уверен, что вам понравится.
— Не сомневаюсь… Да! Кстати, о статье. Как вы хотите, чтобы я ее написала?..
Жан–Клод оглядывается вокруг. Метрдотель далеко, а официант занят раскладыванием блинов за соседним столиком. Никто не обращает на него внимания, и меньше всего Моран, занятый Югеттой. Вот он, этот момент! Жан–Клод роняет тарелку.
— Черт!
Салфеткой он вытирает рубашку и брюки, залитые беарнским соусом.
— Ну, вы и уделались! — замечает Югетта, едва сдерживая смех.
— Да. Пойду переоденусь. Прошу прощения.
Жан–Клод уходит, а к столику уже спешит официант. Моран снова завладевает рукой молодой женщины.
— Ну что за деревенщина этот ваш дружок!
Югетта и Жан–Клод сидят спиной к морю. Перед ними — внушительный фасад «Мартинэ».
— Видите, как просто перелезть с одного балкона на другой, — говорит Жан–Клод. — В два счета я оказался у него. К счастью, балконная дверь была приоткрыта. Я только чуть сдвинул штору.
— А если бы вас кто–нибудь заметил?
— Люди никогда не смотрят наверх. Это общеизвестно.
С легким оттенком горечи Югетта произносит:
— Вы многое замечаете, не так ли?
— Да, — невинно отвечает Жан–Клод. — Например, вчера вечером, в баре на «Острове красоты», вас не удивило, что человек, который захотел выпить стаканчик, шатается с книжкой под мышкой? Я бы на месте Морана оставил «Унесенных ветром» в каюте. К тому же меня просто потрясла белая шляпа Морана, когда я поднял ее с пола.
— А что с ней было не так?
— Она была вся выпачкана кровью изнутри.
— Но это скорее нормально, разве не так? От удара, полученного по черепу…
— Вот именно, Югетта! Но из этого следует, что, когда Моран был оглушен, шляпа находилась у него на голове, а в таком случае она должна была смяться. Либо он снял ее до того, но тогда она не могла запачкаться кровью. Или — или, понимаете?
Югетта внимательно рассматривает своего спутника.
— Да, вы из тех, кого зовут «головастыми».
— Исходя из этих двух фактов — книги и шляпы, — нужно было лишь немного поразмышлять, чтобы объяснить исчезновение Антуана Версари.
— Таким образом, вы поняли, как он смог…
— Нет. Именно потому, что он не смог. Если бы он действительно напал на Морана, когда тот входил в свою каюту, мы обязательно увидели бы, как он убегает. А мы его не видели. С другой стороны, Моран не мог ударить сам себя. В таком случае…
— Ну–ну!
— В таком случае ударили Морана несколько раньше. Этим объясняется и его двойное виски — он нуждался в подкрепляющем, — и его нетвердая походка, из–за которой мы решили, что он уже пьян. А криво надетая шляпа просто прикрывала рану.
— Тогда почему он не сказал правду? Зачем весь этот маскарад?
— Чтобы убедить всех, что Версари удалось скрыться.
— Так, значит, по вашему мнению…
— Совсем не по моему мнению, Югетта. Продолжим наши рассуждения. Если бы Версари удалось скрыться, его, безусловно, нашли бы. Искали ведь с часа ночи. «Остров красоты» не такой уж большой корабль, и экипажу известны все укромные места.
— Ну и?
— Ну, это все равно что исчезновение из каюты. Если бы Версари находился на борту, его бы обнаружили. А раз его не нашли…
И Жан–Клод делает вид, что выкидывает небрежно завернутый в газету сверток, который лежит у него на коленях.
— Несмотря на свою рану, Моран вышел победителем. Понимаете, о чем я говорю? Поскольку иллюминатор слишком мал, чтобы через него выбросить противника, то я делаю вывод, что он поднял тело на палубу и сбросил в море. Потом почувствовал желание выпить. Поставьте себя на его место… Вот только почему Версари пытался его убить? — спросите вы. Вероятно, здесь обычное сведение счетов, да мало ли что? В любом случае теперь все встало на свои места. Зачем победителю — Морану — рассказывать, что у него украли туалетные принадлежности? Зачем он просит вас написать об этом статью? Иначе говоря, зачем ему привлекать максимум внимания к несуществующей краже?
— А действительно, зачем?
Жан–Клод издает ехидный смешок.
— Вы только сейчас об этом задумались! Я вижу лишь один возможный ответ: потому что Моран везет с Корсики что–то весьма ценное, на что претендует кое–кто еще. Благодаря покушению, жертвой которого он якобы стал, Моран будет утверждать, что его обокрали, и сможет оставить себе то, чем должен поделиться с другими… Сознайтесь, чертовски хитро придумано! Разбитая башка Морана неплохо поработала.
— Или у вас слишком богатое воображение!
Жан–Клод смотрит на окна отеля, штора в комнате Жака Морана по–прежнему опущена.
— Не возражаете, если мы немного пройдемся? Мне бы хотелось отойти отсюда, прежде чем я закончу свой рассказ… Да и о поезде нельзя забывать!
— Ах да! Ваш поезд!
Когда они оказываются вне пределов видимости «Мартинэ», Югетта спрашивает:
— Что вы еще хотели сказать?
— Точнее, показать… Вы не подержите на минуточку мой чемодан?
Жан Клод разворачивает сверток и показывает Югетте книгу «Унесенные ветром». От неожиданности та останавливается.
— Так вы за этим и залезли в его комнату?
— Именно! Но успокойтесь… На ее место я положил точно такую же, предварительно склеив страницы.
— Склеив страницы?
Жан–Клод открывает книгу. Большим пальцем он протыкает верхнюю страницу, и обнаруживается вырезанное отверстие.
— Обычно это служит портсигаром. Поставьте мой чемодан и протяните руки, Югетта.
Он переворачивает книгу. В ладони девушки падает ожерелье Барбары Штейн.
— Это доказательство того, что я не очень–то заблуждался! Верните его вашей знакомой, а для меня попросите фотографию с автографом.
Какое–то время Югетта приходит в себя, потом поспешно убирает колье в карман пиджака. Они продолжают свой путь. Через некоторое время она спрашивает:
— А как же… Моран?
— А что Моран? До Парижа он, вероятнее всего, не откроет книгу, поскольку тайник кажется безупречным.
И добавляет с какой–то детской радостью:
— В итоге получается, что он говорил правду. С той лишь разницей, что колье было спрятано не в сумочке с туалетными принадлежностями.
— А ее он сам выбросил в иллюминатор?
— Браво, Югетта! Видите, стоит только немного подумать!
— Я вижу. А вот вы все время думаете.
В конце улицы Риволи виден вокзал, и Жан–Клод машинально смотрит на часы.
— Не беспокойтесь, не опоздаете, — замечает Югетта.
— Просто я сообщил о приезде и мне бы не хотелось, чтобы дома волновались.
— Ну конечно! Папа и мама! Ладно, простите, малыш… Я вас оставляю. Не чувствую в себе сил подняться по всем этим ступеням.
— Я не сержусь.
Он протягивает ей руку.
— Счастлив был с вами познакомиться, Югетта. И приключение было забавным. По крайней мере, надолго останется воспоминание о круизе.
— Вот именно — по крайней мере!
Она смотрит, как он удаляется, размахивая чемоданом. Потом медленным шагом возвращается к морю.
Ловушка. Болье
За столом для игры в бридж четверо игроков заканчивают последнюю партию: Антонен, Винсен, Симона Далюэр, хозяйка дома, и старый кюре, друг семьи. Ночь. Просторная гостиная, обставленная в провансальском стиле, освещена несколькими высоко подвешенными лампами с пестрыми абажурами. Четверо игроков всматриваются в угол комнаты. Там, над шахматной доской, глубоко задумавшись, сидят Далюэр и совсем еще юный Поль Ламбер. Рука Далюэра медлит, лицо выражает недовольство. Поль невозмутимо, полузакрыв глаза, смотрит на своего противника. Игроки в бридж медленно подходят к ним. Они следят за игрой, и Винсен качает головой.
— Все кончено, старина, — говорит он Далюэру.
— Вас кто–нибудь учил? — спрашивает Антонен Поля Ламбера.
— Нет… Просто пролистал несколько книг.
— Тихо! — восклицает Далюэр. — Нельзя ли немного потише?
Закусив губу, он передвигает ладью. Но Поль уже сделал ход конем: по всему чувствуется, что сейчас он «добьет» Далюэра. Он поднимает голову. Симона с тревогой смотрит на него. Он улыбается милой детской улыбкой и с прекрасно разыгранным легкомыслием передвигает фигуру по доске.
— Ах, простите! — смущается он. — Я не так хотел пойти.
— Ну ничего! — говорит Далюэр. — Ход есть ход.
И хвастливо произносит:
— Шах!
Антонен и Винсен воздевают руки к небу.
— Как же так, — говорит Винсен, — он же был в ваших руках!
— Вы бы в два счета его разнесли, — добавляет Антонен.
— Но, простите… — Далюэр недоволен. — У него не было выбора. Я всегда мог остановить его слоном.
— Нет, — говорит Поль. — Если бы вы пошли слоном, я бы пошел ферзем.
Его палец совершает над шахматной доской какие–то быстрые движения, за которыми присутствующим трудно уследить. Но все понимают, что Поль не переставал вести игру по своему усмотрению. Кроме Далюэра, который прерывает спор, заявив:
— Что ж, мой мальчик, вы неплохо играете. Когда наберетесь