Улица была такая длинная, что, отойдя метров на сто от ворот завода, Александра засомневалась: «А может, я иду не в ту сторону?» Оглянулась: за ее спиной, на противоположной от заводского забора стороне, оставалось еще порядочное количество домишек, мимо которых она не проходила. Позади есть и впереди еще много. Она всмотрелась из-под руки и разглядела впереди большие дома и что-то наподобие площади. Подошла ближе – точно, площадь. Вон и скульптура вождя с указующим перстом: «Правильной дорогой идете, товарищи!» Такие указующие вожди стояли по всем городам и весям, где бронзовые, где бетонные, а где и из крашеного гипса, часто под затейливыми навесами, чтоб струи дождя не засекали святое искусство.
Александра решила идти к центру поселка. Скоро заводской забор из белого силикатного кирпича закончился, и домишки по улице потянулись с обеих сторон. Дорога была ровная, местами выкатанная до серого лоска, не очень пыльная, тем более на обочине, по которой шагала Александра. Домишки были почти игрушечные, как правило, чистенькие, свежевыбеленные. Александра подумала, что вот всего тысяча километров от Москвы, но во всем уже чувствуется юг, другая культура содержания жилья и обустройства человека. На юге без чистоты пропадешь, а вот у дядьки-охранника окошко сто лет немытое, сказано – казенное. Примерно об этом думала Александра, продвигаясь к цели своего путешествия. Идти было не так легко, как в первое время после купания в озерце, солнце пекло голову, даже под косынкой заплетенные в косу волосы давно высохли, а котомка за плечами и мамина фуфайка в руках с каждой минутой становились все тяжелее, все неудобнее, наверное, сказывались два дня и три ночи, проведенные в битком набитом вагоне почти без сна и воздуха…
– Александра! – вдруг остановил ее звонкий, молодой окрик.
Она вздрогнула и обернулась на голос.
– Александра, вот я тебе счас по попке! Ты почему у него отняла?!
В трех шагах от обочины, за невысоким, почерневшим от времени штакетником, на провисшей веревке молоденькая женщина развешивала во дворике свежевыстиранное белье – из-за латаной простыни была видна только ее голова с прямыми русыми волосами и высокая девичья шея, а внизу – босые ноги и еще две пары босых ножек. Увидев остановившуюся перед ее палисадником незнакомку, юная женщина смутилась, откинула с высокого лба русую прядь и миролюбиво добавила:
– Старшая сестра называется! Свою морковку быстренько схрумкала и еще у брата отняла!.. Вы что-то хотели спросить? – Она приветливо улыбнулась Александре и, отодвинув простыню, вышла из-за нее – невысокого роста, стройная, полногрудая, в чистом голубом сарафанчике, правильнее сказать, бывшем когда-то голубым, а теперь голубовато-сером, простеньком, но очень идущем и к ее фигуре и лицу, в особенности к серо-зеленым чистым глазам.
– Я – Александра. Думала, вы меня окликнули.
– Нет. Вашу тезку! – засмеялась хозяйка. – Эй, выходи! – и она отвернула нижний край влажной простыни. – Выходи!
И тут из-за латаной простыни показались маленькие голенькие мальчик и девочка, оба зажмурившиеся, готовые зареветь. Сестра ловко толкнула брата в бок, и они тут же заревели в два голоса, размазывая по смуглым мордашкам горючие слезы. Девочка была поплотнее, а мальчик совсем худенький, но оба загорелые, крепкие.
– Александра, ох, провокаторша! – с наигранным негодованием в голосе воскликнула хозяйка. – А ну, тихо! К нам тетя в гости пришла. Заходите, пожалуйста, во двор. Чего мы будем через забор разговаривать? – с провинциальным гостеприимством женщина распахнула перед гостьей калитку, при этом ее серо-зеленые глаза смотрели на Александру с таким радушием и открытостью, что та невольно приняла приглашение.
– Спасибо большое. – Александра шагнула в этот дворик со странным чувством, словно в какой-то иной мир, в другое измерение, как в тридевятое царство тридесятое государство. Никогда прежде она не испытывала подобного леденящего душу волнения и безоглядной решимости, хотя что-то похожее было с ней в Севастополе во время рукопашного боя в Мекензиевых горах, когда штурмовой батальон морской пехоты пошел на прорыв к Северной бухте, чтобы потом форсировать ее на немецких гробах.
– Вы издалека?
Александра не услышала вопроса: две пары глаз Адама смотрели на нее снизу вверх с жадным интересом и любопытством.
Александра присела перед детьми на корточки, чтобы быть на одном уровне с ними – глаза в глаза.
Господи, у них глаза Адама, такие же эмалево-синие, чуть раскосые, печальные… И мальчик, и девочка улыбаются ей, а в глазах такая вселенская тоска, словно они прожили многие взрослые жизни… У них глаза ее Адася…
Преодолевая внезапно нахлынувшую дурноту, Александра медленно поднялась, с таким усилием, будто тяжкий груз навалился ей на плечи.
– Что с вами?! – едва расслышала она голос хозяйки. Хотела опереться хоть о воздух, схватилась за веревку, но та оборвалась, и все постирушки съехали на землю.
Хозяйка не дала Александре упасть, ловко поддержала за руку, а потом перебросила эту ее безвольную руку себе на шею, крепко обняла, подхватила за талию и повела в дом, почти понесла на себе.
…Когда Александра очнулась, то увидела прямо перед собой голубую спинку железной кровати, а на дальней стене продолговатой комнаты окошко с крохотной форточкой и прибитой на ней в край блестящей от долгого употребления кожаной тесемкой. Скосила глаза – на прикроватной стене висел коврик, написанный маслом на обратной стороне клеенки: Александра знала такие коврики. А с коврика смотрел на нее единственным синим глазом белый лебедь, с непропорциональной, причудливо изогнутой шеей, плывущий то ли по какому-то экзотическому пруду, то ли по луже, окруженной красными, желтыми, лиловыми цветами.
– Вы, видно, устали и на солнце перегрелись. Отдохните у нас, пожалуйста. – Оказывается, хозяйка сидела на табурете рядом с узкой железной койкой, на которой лежала Александра. – Может, воды?
Александра присела на койке, ступив босыми ногами на пол, – значит, хозяйка успела ее разуть. Голова почти не кружилась. Александра пила поданную ей в алюминиевой кружке холодную воду и мучительно соображала, как ей быть.
Приветливое, милое лицо хозяйки дома уже не расплывалось пятном. Никогда в жизни Александра не падала в обморок и в душе не очень-то верила тем, кто падал, – считала, притворяются девушки, ломают комедию. А оказывается, и на нее нашлась управа. Кажется… оказывается… оказывается… кажется, она приехала… вечером возвратится с работы он… это его дети выглядывают из-за притолоки, а это его жена… красивая, и речь у нее такая чистая, и душа… И лучше ей, Александре, собраться с силами да побыстрей уйти…
– Пойду я потихоньку, – сказала она, приподнимаясь.
– Ни в коем случае! – усадила ее хозяйка. – На вас лица нет. Я вас не отпущу, мы не отпустим. – Она оглянулась на детей, ища их помощи. – Идите с тетей знакомиться!
Брат и сестра тут же безбоязненно предстали перед гостьей.
– Знакомьтесь. Тетю зовут Александра.
Маленькая Александра первая протянула ладошку – она видела, как люди знакомятся.
Александра привлекла девчушку к себе и поцеловала в голову, так несказанно, так сладостно пахнущую детской вольницей, напоенной запахами травы, придорожной пыли, красного солнышка и маминого молока, которое еще на губах не обсохло и источало ни с чем не сравнимый аромат.
– А это Адам. – Мать подтолкнула упиравшегося мальчишку. – Давай, Адька, давай. Он у нас такой стеснительный…
Александра крепко обняла сестру и брата, расцеловала в их замурзанные веселые мордашки с глазами, полными тоски и печали. Слезы безудержно хлынули у нее из глаз, и она ничего не могла с собой поделать…
Молодая хозяйка подумала, что если гостья плачет, значит, у нее были свои дети, а теперь нет… проклятая война. Чтобы не смущать гостью, она вышла в большую комнату, зажгла керосинку, поставила спасительный чайник.
– Я вам солью умыться.
Женщины вышли за порог, детишки следом.
Александра умылась, хозяйка подала ей чистое, выглаженное полотенце.
– Сейчас чайку попьем, вам сил прибавится. Меня Ксенией зовут, – представилась.
– Нет-нет! Я пойду. Скоро вернется с работы…
– Он не вернется, – прервала ее Ксения.
– Почему? – обомлела Александра.
– Оттуда так быстро не возвращаются. А по его статье, говорят, вообще не приходят: десять лет без права переписки.
– Адама арестовали! За что?
– Разве у нас важно, за что? Ни за что… Их с Семечкиным вместе взяли. Адам… А откуда вы знаете, что он Адам? – Глаза Ксении сузились, и она стала похожа на рысь перед прыжком на противника, угрожающего ее жизни.
– Знаю… За чаем поговорим, – потухшим, но решительным голосом сказала Александра. – Только разрешите мне отойти. – Александра вышла в маленькую комнату, постояла, потом сняла нательный пояс с припасами и возвратилась. – Тут есть всякое к чаю. – Она стала разбирать карманы нательного пояса, вытаскивая из них галеты, брикеты сухого молока, шоколад, сахар и складывая все на стол.
– Да мы не голодаем, что вы?! У меня и мама, и бабушка получают пайки, как учительницы. Такое богатство – что вы!
– Дайте детям шоколад, Ксения.
– Они у меня в глаза его не видели!
– Ну вот, а теперь видят. Можно, я дам?
Ксения утвердительно кивнула.
Шоколад был упакован американцами маленькими квадратиками, с пониманием того, что много съедать его не нужно.
Маленькая Александра смело подошла к тете, доверчиво открыла рот, и Александра-большая вложила в него освобожденный от обертки шоколадный кусочек.
Девочка скривилась и тут же выплюнула гостинец. Адам не принял участия в опыте, с него хватило оценки тетиного гостинца сестрой.
– Ой, прости меня, детонька, я же забыла, что он горький! – прижала руки к груди Александра-большая. – Это для летчиков и для моряков, – пояснила она Ксении.
– Значит, для нас с вами! – засмеялась та, подбирая с пола кусочек шоколада.