там приходилось то и дело перешагивать через тела, а то и вязнуть в дерьме. Но меня все это не трогало. Разве иной раз напомню себе: «Сам ведь этого захотел. Вот ты и здесь». Мое неприятие защищало меня от сострадания — словно твердая корочка, с каждым днем нарастающая на ране. Я перестал следить за собой. Не стоило так пренебрегать своим здоровьем. «Считай, тебе крупно повезет, если не подцепишь какую-нибудь заразу», — бывало, говаривал мне доктор Мейнар, славный малый, которого призвание В.Б.Г. нашло в Сен-Флуре. И он был совершенно прав: я подцепил амеб. Эти твари буквально высасывают тебя изнутри. От упырей помогают чеснок и молитва. Но от амеб, сказать по правде, мало что помогает. Друзья насильно запихали меня в «боинг», следовавший в Париж. Посадка в Париже. Я едва держался на ногах. У меня даже не было сил сообщить о своем приезде домашним. На такси я добрался до нашей парижской миссии. Избавлю тебя от трогательного описания моей встречи с друзьями. Там были… но к чему называть тех, кого ты все равно не знаешь. Многие, как и я, оказались здесь проездом. Они направлялись в Чад или в Ливан. Или в Руайа, в Виши — подлечиться в санатории. Мне бы не помешало побывать в Шательгийоне: тамошние воды, говорят, особенно хороши при амебиазе. Но мне вдруг захотелось вернуться к себе, в Керрарек. Я расскажу отцу о том, что произошло у меня с Ти-Нган. Он-то наверняка поймет. Я отобедал с Давио — нашим секретарем, казначеем, советником, нашим всем. Если бы не он, не его авторитет и доброта, пожалуй, наше маленькое войско рассеялось бы по белу свету, а затем бы и вовсе исчезло — не думай, что у нас нет причин для раздоров. Никто не желал повиноваться беспрекословно. Одни хотели бы, чтобы их прикомандировали к Красному Кресту. Другие мечтали основать постоянные госпитали, например в Таиланде; ну а самые юные и пылкие рвались в короткие опасные поездки в самую гущу катастроф. Нередки были и стычки между чересчур разными людьми. Давио повел меня в маленькое тихое бистро, где мне подали блюда, подходящие для моих расстроенных внутренностей. Он подробно расспрашивал меня о «плавучих гробах». И вдруг сказал:
— А сам-то ты как? Что у тебя на душе?
Он протянул руку через стол и дружески похлопал меня по лбу. Я пожал плечами.
— Ну да ладно, — бросил он, — не буду тебе надоедать. Когда почувствуешь, что готов вернуться к работе, сообщишь… Можешь не торопиться. Лечение займет немало времени. Наверняка несколько месяцев. С амебами шутить не приходится. Ты отсюда поедешь домой?
— Завтра в полдень я буду в Нанте. Там у меня пересадка до Сен-Назера, и старик Фушар встретит меня на машине. Похоже, от Бангкока до Парижа я добрался быстрее, чем теперь от Парижа до Керрарека… Зато какой там покой!
— Кстати, — заметил Давио, — кабы знать… Твой отец прислал нам для тебя письмо. Он не знал, где тебя искать, вот и обратился ко мне, а я передал письмо малютке Лилиан. Она — стюардесса на «боинге», который как раз летел туда… Вы с ней разминулись совсем чуть-чуть. Ты уехал позавчера… а письмо… Хотя неважно. Нам его перешлют со следующим рейсом. Получишь его дней через пять-шесть… Тебя ведь, кажется, не баловали письмами. Разве не так?
— Так…
Отец никогда не любил писать. В последнем письме он сообщал мне о кончине тетушки Антуанетты… Тут уж ему некуда было деться… Может, и на этот раз кто-нибудь умер.
— А ты им даже не позвонил? Хочешь, звякни теперь.
Я не сдержал улыбки.
— Какое там! Ведь скоро одиннадцать. В замке уже все спят. Завтра утром пошлю им телеграмму, чтобы встретили. Ну и будет с них. Я ведь наперед знаю, что меня ждет прохладный прием. Не со стороны отца, конечно… С ним-то мы друзья. Зато матушку я так и слышу: «Ты вспоминаешь о семье, только когда болен».
— Да что ты! Не преувеличивай! Давно ты с ними не виделся?
— Около двух лет.
— Неужели так долго! Мне как-то не приходило в голову… Ну тогда тем более. Они заколют жирного тельца.
На сей раз я не удержался от смеха.
— Ты только представь меня, с моими-то больными кишками, за столом перед телячьим жарким? Нет уж. Мною займется тетя Элизабет. Она всех пользует лекарственными травами. Я стану для нее желанной добычей. Она и так была обо мне невысокого мнения из-за моих дипломов. То-то теперь потешится, видя меня в таком состоянии!
— Бедняга Дени. Право, больно все это от тебя слышать. Невеселое тебя, видно, ждет выздоровление.
— Да нет. Ведь у меня будет Лабриер… Лабриер — это покой, это отдых. Там меня поджидает моя лодка-плоскодонка. Надеюсь, там мало что изменилось. Я смогу плавать по воде, не натыкаясь на утопленников. Тишина, Давио. Умиротворение. Ласточки. Стрекозы. Ветер свистит в камышах… Знаю. Я выгляжу идиотом. Хотя я и не склонен к романтике. Но мне необходимо опуститься до уровня… ну, скажем, до уровня животного… Собаки, которая принюхивается, чует окружающие запахи… хотя нет… Собаку не назовешь невинной… Ей ведь тоже нужна добыча.
— Ну ты даешь! — воскликнул Давио. — Да так ты, пожалуй, скоро буддистом заделаешься. Непротивление злу насилием! Руки прочь от вшей и личинок!
— Нет, не шути.
Беседа затянулась. У Давио всегда был философский склад ума. Обо мне такого не скажешь. Но наступает минута усталости, когда спор ударяет в голову, точно алкогольные пары. Я поздно уснул и утром чуть не опоздал на поезд. С Монпарнаса отправил телеграмму графу де Лепиньеру, в поместье Keррарек, через почту в Эрбиньяке, департамент Атлантическая Луара. «Приезжаю сегодня четырнадцать часов Сен-Назер. Целую. Дени». Телеграфистка злобно покосилась на меня. В наше время «граф де Лепиньер» звучит вызывающе. Хотя я тут и ни при чем. К тому же, сказать по правде, мы далеко не богачи. Сидя в купе второго класса, я перебирал образы, воспоминания. Впрочем, тебе как-то довелось побывать в Керрареке. Я в ту пору учился на первом курсе медицинского, а ты, если не ошибаюсь, на первом курсе юридического. Как давно это было! Замок произвел на тебя впечатление. Что ж, признаюсь, издалека, со стороны, он выглядит недурно. Но вблизи! И тем паче изнутри! Тебя принимали в жилой части, а она, ничего не скажешь, выглядит вполне презентабельно. Но ведь есть еще все остальное — крыло XVI века, чердаки… особенно чердаки… Чтобы все это привести в порядок, потребуется целое состояние. И подумай, их там только шестеро. Считай сам: мои отец, мать, сестра, тетя Элизабет и чета Фушар. Вот и все. Я не беру в расчет пауков и привидения. Что же касается доходов… Ну да чего греха таить? Земли вокруг замка почти ничего не приносят. И если бы не две наши фермы да не две виллы в Лa-Боле, не представляю, на что бы они жили. Слава Богу, матушка моя неглупая женщина и знает, как с толком распорядиться своими владениями. И тем самым дает отцу возможность наслаждаться праздностью. Он очень недурно рисует, охотится на болотную дичь, которая в изобилии водится в окрестностях замка. Ловит рыбу, как заядлый браконьер. У него в роду было немало моряков, и, как мне кажется, он бесится, чувствуя себя на приколе.
Он жалеет о том времени, когда воевал в ВФВ[40] и стрелял по немцам, засевшим в Сен-Назерском мешке. Это его героическая эпоха.
Можешь себе представить, мои родители по сию пору буквально взвиваются, как только речь заходит о тех временах. Дело в том, что давным-давно дальний родственник моей матери сражался на стороне эмигрантов и во время высадки в Кибероне[41] попал в плен. И естественно, был расстрелян. Вот почему она терпеть не может республиканцев, «палачей». Однажды она сказала отцу: «Живи ты в то время, ты был бы на их стороне». Разумеется, все это бред. Но, как и всякий бред, он имеет глубоко скрытые корни. Возможно, мне удалось угадать причины тайной неприязни, всегда отравлявшей их отношения, когда я узнал о смерти тетушки Антуанетты.
Знаешь, как это бывает… Вдруг нахлынут воспоминания. Начинаешь сопоставлять то, о чем раньше и не задумывался… и вдруг тебя осеняет. Надо тебе сказать, что тетя Антуанетта терпеть не могла отца. Я тебе все это рассказываю, потому что мы все равно сидим в нантском поезде, и у нас есть время поболтать. Припоминаю кое-какие ее реплики. Как-то раз мы сидели за столом и поджидали отца — он никогда не отличался пунктуальностью. Заслышав в вестибюле его шаги, она усмехнулась и бросила (слышал бы ты, с каким презрением это было сказано): «А вот и Пикассо». Подобные замечания вдруг всплыли у меня в памяти. В другой раз она сказала матушке в моем присутствии: «Бедная Сабина! Чего еще ждать от этих Майаров». Ну, а теперь держись. Мое объяснение покажется тебе совершенно невероятным, но матушка моя происходит из старинного и знатного рода. Уже в средние века были известны Куртенуа — военные наместники или епископы. В XVIII веке маркиз де Куртенуа командовал конным полком и погиб при Фонтенуа[42]. Барон де Куртенуа был избран в Генеральные Штаты, прежде чем пасть под ножом гильотины.
Луи Сезар, граф де Куртенуа, сражался под знаменами Шаретта в Вандее и Кадудала в Бретани[43]. Впоследствии он стал пэром Франции и т. д. и т. п.
Я мог бы продолжить. Сам понимаешь, как все это отразилось на самомнении моей матушки. Что до отца, он происходит из семьи Майар, а Майары еще в XVII веке были добропорядочными нантскими буржуа, разбогатевшими на колониальной торговле. Впоследствии, при Людовике XV, Пьер-Луи Майар — негоциант и судовладелец — женился на дочери магистрата из Сан-Доминго, за семьдесят пять миллионов франков приобрел должность Королевского секретаря и тем самым получил наследственное дворянство. Зазнавшись, он заодно купил и замок Лепиньер и взял себе его имя (этого замка больше нет). Отныне он по праву именовался Пьер-Луи Майар, сеньор де Лепиньер. Известно так же, что некий Рауль де Лепиньер, капитан-лейтенант, участвовал в Трафальгарской битве и впоследствии написал «Заметки о двухштурвальных судах» — труд, снискавший ему некоторую известность. И наконец, Рауль-Эд-Арман Майар де Лепиньер — мой отец. Как видишь, не слишком блестящая родословная. С одной стороны, правнук торговца, а с другой — гордая своим происхождением знатная дама старинного дворянского рода, ничем не обязанного деньгам. А знаешь, от кого я узнал все эти подробности? Представь себе, старина, от нашего славного Фушара. Мои родители не стали бы попрекать друг друга происхождением. До этого не дошло. Но Фушары, на свой лад, не меньшие аристократы, чем Куртенуа, ведь они служат им из поколения в поколение. Вот как бывает у нас на Диком Западе. Ну, а папаша Фушар ни в чем не уступит иным специалистам по генеалогии. Когда он брал меня с собой на болото и учил бить рыбу острогой — бывало, выберет минутку, набьет себе трубочку и заведет разговоры о прошлом. Вот чертов зануда! Подвиги моих предков влетали мне в одно ухо и вылетали в другое. Уже тогда я задумал дать деру из замка. Я ощущал себя больше Майаром, чем Куртенуа. Впрочем, к этому я еще вернусь. Это важно. Но когда я услышал, что умерла тетя Антуанетта, мне вдруг вспомнилось ее восклицание: «Чего еще ждать от каких-то Майаров!» Она полагала — как, вероятно, и моя матушка, — что для представительницы рода Куртенуа это был неравный брак. Ты скажешь, что она и до замужества прекрасно знала, кто такие Майары. Почему же в таком случае она вышла за отца? Я ее никогда об этом не спр