моральная агрессия, поскольку возникнет совершенно новый уровень конкуренции – конкуренции за наилучшее следование интересам группы, за моральные заслуги и тому подобное. Теперь можно будет повышать свой социальный статус, обвиняя других в аморальности или действуя лицемерно. Возникнет совершенно новый уровень оптимизации деятельности. При правильно заданных граничных условиях вдруг возрастет сложность созданной общественной системы, хотя ее внутренняя целостность останется прежней. Социальная эволюция сможет развиваться на новом уровне. Обычай приписывать моральную ответственность – даже и основанную на иллюзоной феноменальной я-модели – создаст решающую и вполне реальную функциональную характеристику: на поведении каждого робота будут более эффективно сказываться интересы группы. Плата за эгоизм возрастет. Что же случится с экспериментальным обществом роботов, если после этого мы сведем я-модели его членов к предыдущей версии, – например, дав им возможность познать свою истинную природу?
В последние годы в Германии шла жаркая общественная дискуссия о свободе воли – на мой взгляд, неудачная, поскольку она принесла больше недоумения, чем ясности. Вот первый из глупейших аргументов в пользу свободы воли: «Я знаю, что я свободен, потому что я чувствую себя свободным!» Да, а еще вы воспринимаете мир, наполненный цветными предметами, хотя вам известно, что перед вашими глазами лишь мешанина волн различной длины. То, что вы осознанно переживаете некое состояние определенным образом, вовсе ничего не доказывает. Второй аргумент таков: «Но подобный тезис ведет к ужасным последствиям! Следовательно, он не может быть правдой». Я определенно разделяю это беспокойство (вспомните общество роботов в нашем эксперименте, и как научное самопознание может на них сказаться). Многие представители гуманитарных наук часто не знают, что экспериментальные исследования уже доказали: уменьшение веры в свободу воли может приводить к заметному снижению готовности помогать другим, к возрастанию желания жульничать, к снижению самоконтроля, к ослабленной реакции на свои ошибки, к взрывам агрессии. Экспериментально доказаны даже объективные изменения в нейронных коррелятах неосознаваемых предварительных стадий волевого акта22. Теория я-модели объясняет, почему это происходит: осознаваемая, когнитивная я-модель прочно сцеплена с нашим бессознательным образом себя, и потому сдвиг в я-модели может – как при психосоматических заболеваниях – направлять и поддерживать причинные изменения во внутреннем состоянии тела и во внешнем поведении. Итак, если в обществе распространится неуверенность вульгарного материализма в свободе воли, то она действительно может привести к антисоциальным тенденциям, более импульсивному и бесцеремонному поведению, которое будет все больше игнорировать негативные последствия собственных действий. Несомненно, психосоциальная опасность существует, но истинность утверждения должна рассматриваться независимо от его психологических или политических последствий. Это вопрос простой логики и интеллектуальной честности. Однако и нейробиологи внесли в сумятицу свой вклад. Любопытно заметить, что они это сделали именно тем, что часто недооценивают радикальность своей позиции. Вот моя вторая мысль по этому поводу.
Нейроученые часто говорят о «цели действия», о «процессе моторного отбора» и об «определении движений» в мозге. При всем уважении к ним я, как философ, должен сказать, что с концептуальной точки зрения это абсурд. Если серьезно отнестись к научному взгляду на мир, то никакой «цели» не существует и некому выбирать или определять действие. Нет никакого процесса «выбора»: в реальности происходит лишь динамическая самоорганизация. Это процесс без цели и Я. Более того, обработка информации, которая идет в мозге, даже не подчиняется правилам. Мышление отлично от вычисления, не следует оно и правилам логики. Оно в меньшей мере соответствует нашим традиционным представлениям о «здравомыслии», чем мы думали в прошлом. Обработка информации в мозге больше связана с обработкой похожих информационных структур или постоянным соревнованием между внутренними изображениями. Имеется мало таких ситуаций, в которых обработка информации симулирует логическое умозаключение в «пространстве причин». В конечном счете ею правят физические законы. Мозг лучше всего описать как сложную систему, непрерывно стремящуюся к стабильному состоянию, производя порядок из хаоса.
Согласно чисто физическим положениям естественных наук, ничто в мире не обладает ценностью или целью: существуют лишь физические объекты и процессы. Кажется, в этом и есть суть строго редукционистского подхода – и именно в это никак не заставишь поверить существ с я-моделью. Конечно, в мозге биологического организма могут быть представления о цели, но в конечном счете – если нейробиология серьезно воспринимает свою основополагающую гипотезу – они ни к чему не относятся. Выживание, приспособленность, благосостояние и безопасность как таковые – не ценности и не цели в истинном смысле этого слова: очевидно, выживали только те организмы, которые внутренне представляли их целями, а также таковыми ощущали. Но привычка говорить о «целях» организма или мозга заставляет нейробиологов забыть, насколько сильны их собственные (не как ученых, а как существ с я-моделью) предрасположенности в действительности. Мы видим, что даже рассудительные сторонники естественных наук иногда недооценивают радикализм сочетания нейронауки с теорией эволюции. Оно превращает нас в существ, увеличивающих свою приспособленность путем галлюцинации целей.
Я не стану утверждать, что это истина, полная и окончательная. Я только указываю, что вытекает из открытий нейронауки, и как эти открытия противоречат осознаваемой нами я-модели. Субличностная самоорганизация мозга просто не имеет ничего общего с нашим понятием «выбора». Конечно, сложное и гибкое поведение, вызванное внутренним образом «цели», все же существует. И никто не мешает нам назвать такое поведение «деятельностью». Но, даже если вписать понятую таким образом деятельность в картину, мы с философской точки зрения можем прийти к выводу, что действующего лица в картине нет – нет сущности, осуществляющей деятельность23.
Опыты с фантомными конечностями помогли нам понять, что части тела могут изображаться в феноменальной я-модели, даже если не существуют или никогда не существовали. Опыт выхода из тела и иллюзия всего тела показывают, как возникает минимальное чувство Я и переживание «глобального обладания». Краткий взгляд на феномен чужой руки и нейронную подоплеку воли дает представление о том, что в сознающем мозге неизбежно должен возникнуть образ действующего лица, и что этот факт внес свой вклад в построение сложного общества. Далее, исследуя тоннель эго в состоянии сновидения, мы глубже разберем условия, при которых возникает истинный субъект переживаний. Как тоннель сновидения становится тоннелем эго?
5. Философская психонавтикаЧему учат нас осознанные сновидения?
Ночью 6 мая 1986 года я осознанно ощутил, что сплю и в то же время по спирали поднимаюсь из физического тела – типичным образом, описанным швейцарским биохимиком Эрнстом Ваелти (см. главу 3). Вот описание моего «опыта».
Встав у кровати, я тотчас осознал, что впервые за два года снова вошел в состояние ОВТ. Ясность и некая энергическая легкость в теле-двойнике вселили в меня возбуждение и острое ощущение счастья. Я сразу начал экспериментировать. Я двинулся к закрытой стеклянной двери балкона второго этажа в доме родителей. Коснулся ее и мягко нажимал, пока не проник сквозь стекло и не выскользнул на балкон. Слетев в сад, я приземлился на лужайку и прошел по ней в тусклом лунном свете, оглядываясь по сторонам. И снова все переживалось с кристальной ясностью.
Испугавшись, что не смогу долго удержаться в этом состоянии, я полетел обратно, как-то вернулся в физическое тело и проснулся с чувством гордости, смешанной с радостью. Мне не удалось сделать никаких проверяемых наблюдений, однако у меня опять повторился ОВТ, который можно было охарактеризовать как яркое сознательное ощущение, вполне контролируемое и без выпадения сознания. Я сел, собираясь сделать записи, пока воспоминания еще свежи, но не сумел найти карандаш.
Вскочив с постели, я подошел к сестре (которая спала в той же комнате) и с огромным волнением рассказал ей, что мне это удалось, и что я только что был в саду, всего минуту назад. Сестра, взглянув на будильник, ответила: «Слушай, сейчас без четверти три. Зачем ты меня разбудил? Нельзя было подождать до завтрака? Выключи свет и оставь меня в покое!» Она перевернулась на другой бок и заснула. Я был несколько огорчен ее равнодушием.
Еще я заметил, что, трогая будильник, она его нечаянно включила. Будильник зазвенел, и я обеспокоился, как бы он не разбудил еще кого-то. Поздно! Я услышал чьи-то шаги.
В этот момент я проснулся. Я был не в спальне на втором этаже родительского дома, а в своей подвальной комнатке в доме, который мы снимали с четырьмя друзьями в тридцати пяти километрах от родителей. Было не три часа ночи – светило солнце и я, очевидно, задремал днем. Больше пяти минут я сидел на кровати, застыв и не смея двинуться. Я не понимал, насколько реальна эта ситуация. Я не понимал, что со мной сейчас было. Я не решался пошевелиться потому, что боялся снова проснуться, уже в другой сверхреалистичной обстановке.
Исследователям сна хорошо известен этот феномен, называемый «ложным пробуждением». Действительно ли я пережил ОВТ или просто видел осознанное сновидение об опыте выхода из тела? Возможно ли соскользнуть из ОВТ в обычный сон посредством ложного пробуждения? Не являются ли все случаи ОВТ видами осознанного сновидения? Проснувшись два раза подряд, начинаешь сомневаться во многих догадках о природе сознания – например в том, что живость, связность и четкость сознательного опыта действительно свидетельствует о соприкосновении с реальностью. По-видимому, то, что мы называем «пробуждением», может произойти в любой момент феноменологического времени. Для философской эпистемологии это весьма существенный факт. Помните, в главе 2 шла речь об эволюции человеческого сознания и о том, как в воспринимаемой нами реальности возникло четкое различие между вещами, которые нам только являются, и объективными фактами? Теперь мы видим, что различие между являющимся и реальным существует только на уровне являющегося: ложные пробуждения показывают, что сознание – это всегда лишь явление мира нам. Вы ни в чем не можете быть уверенными, даже в такой общей категории сознательного опыта, как свое состояние. Откуда вам знать, что вы действительно проснулись утром? Возможно ли, что весь ваш прошлый опыт – всего лишь сон?1
Сны осознаваемы, поскольку в них нам является мир, но, как отмечалось в главе 2, они есть состояния офлайн, то есть такие глобальные состояния сознательного опыта, во время которых эго отключено от поступления сенсорной информации и поэтому не способно порождать внешнюю моторную деятельность. Тоннель сновидения не только содержит явление мира, но и (во многих случаях) создает вполне телесное, занимающее положение в пространстве Я, движущееся в обладающей пространственными измерениями среде. Родившееся таким образом виртуальное Я представляет собой исключительно внутренний феномен даже в большей степени, чем я-бодрствующее. Оно погружено в плотную сеть причинных связей, но место всех этих связей находится в мозге. В сновидении человек обладает самосознанием, но с функциональной точки зрения он находится вне (внешнего, внемозгового) контекста. Сновидения представляют собой субъективные состояния, в которых наличествует феноменальное Я; а вот точка зрения, с которой это сознающее Я видит мир, совсем иная – и гораздо менее постоянная, чем в бодрствовании.
Вы замечали, что во сне не можете сосредоточить внимание? В общем, там отсутствует внимание высшего уровня, контролируемое человеческой волей. Соответственно, эго, зарождающееся в тоннеле, когда вы видите сон, не обладает феноменальным качеством, которое я в прошлой главе назвал «деятельностью внимания» – сознательным опытом того, что вы контролируете луч своего внутреннего прожектора, избирая предметом внимания те или иные объекты. А ведь деятельность внимания способна не только «дать приближение» или направить ваше сознание на конкретные особенности вашей модели мира: она включает и чувство обладания процессом выбора, предшествующего переключению внимания. Во сне нет ни первого, ни второго – вы чем-то напоминаете младенца или человека в сильном опьянении. Сонное эго гораздо слабее бодрствующего.
Если углубиться дальше в особенности феноменологии, порождаемой сонным эго, вы обнаружите значительное ослабление воли и существенную деформацию процесса мышления. В обычном сновидении вы не всегда воспринимаете себя как действующее лицо. Например, вам трудно принять решение и выполнить его. И даже если это удается, вы обычно не способны приписать себе способность контролировать свои действия. Мысли сонного Я в смятении, спящий путается в местах, временах и лицах. Кратковременная память сильно нарушена и ненадежна. Сонное Я, к тому же, очень редко подвержено таким сенсорным ощущениям, как боль, температура, запах или вкус. Еще интереснее то, что взгляд от первого лица непостоянен: внимание, мысли и воля чрезвычайно неустойчивы, проявляются с перерывами, однако сонное эго этим, как правило, не смущается и редко даже замечает это. Сонное эго похоже на пациента с анозогнозией, не замечающего собственного состояния из-за повреждения мозга.
В то же время сонное Я создает острые эмоциональные переживания – некоторые аспекты Я в тоннеле сна, несомненно, выражены сильнее, чем в тоннеле бодрствования. Всякий, кому снились кошмары, знает, каким острым становится во сне ощущение паники. В состоянии сновидения эмоциональная я-модель характеризуется необычной интенсивностью эмоций, хотя и не всех: например страх, восторг и гнев преобладают над грустью, стыдом или чувством вины2. Иногда тоннель сна позволяет эго получать информацию о себе, недоступную в состоянии бодрствования. Кратковременная память обычно нарушена, зато долговременная может значительно улучшаться. Например, во сне можно живо воспроизвести эпизоды из детства – воспоминания, недоступные наяву. Потом мы склонны их забывать, потому что большинство людей плохо запоминают сны. Но, пока сновидение длится, у нас есть доступ к специфическим для этого состояния видам самопознания.
Бывает, что слепые во сне видят. Элен Келлер, утратившая зрение и слух в возрасте девятнадцати месяцев, подчеркивала важность этих редких зрительных впечатлений. «Лишившись сновидений, слепой лишится одного из главных утешений: ведь в сновидениях он обретает веру в зрячий ум и надежду на свет за пределами пустой тесной ночи»3. В одном научном эксперименте слепые от рождения люди рисовали картины о содержании своих снов. Специалисты не могли отличить их от картин зрячих, и ЭЭГ слепых и зрячих в это время были весьма схожи, что наводит на мысль, что в сновидениях они видели – но так ли это?4 Любопытно также, что тоннель сна у Келлер включал в себя феноменальные качества, связанные с запахом и вкусом, – которые большинство людей редко ощущают в сновидениях. Кажется, ее тоннель сна был богаче, потому что тоннель бодрствования утратил некоторые качественные измерения.
Тоннель сна показывает, в какой степени сознательный опыт представляет собой виртуальную реальность. Сон внутренне симулирует пространство деятельности – пространство возможностей, в котором вы можете действовать. Он создает правдоподобные чувственные впечатления. В главе 3 я обсуждал, что именно к этому стремятся современные разработчики виртуальной реальности (не зря один из лучших журналов по технологии виртуальной реальности назван «Присутствие»). Именно этого ощущения присутствия и полной погруженности давным-давно достигли наши биологические предки. Однако возникшее у них эго создало еще более прочное ощущение присутствия, как в сновидениях, так и наяву. Не будь это так, мы бы сейчас не создавали виртуальной реальности и не исследовали бы способности человеческого мозга творить эти чудеса в самом себе.
Несмотря на то что сновидение представляет собой пространство поведения, оно причинно не связано с реальным пространством поведения спящего организма. Тело видящего сон не задействовано: его поведение представляет собой внутреннюю симуляцию поведения. Временное угнетение спинномозговых моторных нейронов предотвращает произведение во время сновидения настоящих телодвижений в фазе быстрого сна (эта фаза так называется из-за быстрых движений глаз). Таким образом, эго сновидения отделено от физического тела. Когда это угнетение моторной активности отказывает, то возникает нарушение, известное под названием поведенческого расстройства фазы быстрого сна. При нем внутреннее поведение воспроизводится в реальном мире. Это типичное для мужчин старше шестидесяти лет расстройство связано с утратой мышечной атонии в фазе быстрого сна. Пациенты, страдающие этим расстройством, вынуждены воспроизводить содержание драматических, часто полных насилия сновидений. Они кричат или стонут, могут во сне попытаться задушить партнера по постели, поджечь свою кровать, выскочить в окно и даже выстрелить из ружья5. Впоследствии они ничего или почти ничего не помнят о своих физических действиях, если только не упадут с кровати, не ударятся о мебель или не ранят себя или других и таким способом проснутся. Зато сами сновидения они обычно запоминают: такие сны обычно включают драки, бег, погоню или бегство, атаку или отражение атаки. Также эти люди видят сны с насилием или агрессией чаще, чем здоровые. Не вызывает сомнения, что это опасное нарушение, которое может привести к нанесению себе ран и серьезной депривации сна. Оно демонстрирует нам, как тело сновидения в нормальном состоянии отделено от физического тела. Обычно человек, видящий сон, не действует телесно, все его поведение представляет собой исключительно внутреннюю симуляцию поведения. Но когда отказывает угнетение моторики, то действия из сновидения выполняются физическим телом.
Интереснейшая особенность обычных сновидений ведет к некоторым глубоким философским соображениям о природе сознания. Тоннель сна имеет весьма специфические особенности: в фазе быстрого сна, как уже отмечалось, действует направленная вовне блокада, ответственная за паралич спящего, а также (до некоторой степени) блокада сенсорных сигналов из внешнего окружения, не допускающая их в сознательный опыт. В то же время хаотичные внутренние сигналы производят так называемые «волны МКЗ». Эти электрические всплески нейронной активности, названные по вовлеченным в них зонам мозга (Варолиев мост, латеральное коленчатое ядро в таламусе и первичная зрительная кора), связаны не только с движением глаз, но и с обработкой зрительной информации6.
Мозг, силясь понять и истолковать эти хаотические сигналы, принимается рассказывать себе сказку, главную роль в которой играет эго сна. Любопытно, что это эго не знает, что видит сон. Оно не сознает, что сигналы, которые оно превращает во внутренний рассказ, произведены самим спящим, – на философском жаргоне эту особенность состояния сновидения назовут «метакогнитивным дефицитом». Эго сна подвержено заблуждению и не осознает природы сигналов, которые само же и порождает.
Естественно, возникает вопрос, бывают ли сновидения, в которых присутствует дополнительное качество, а именно проницательность, то есть такие сновидения, в которых я-модель так сильна и многообразна, что дает нам понять, что происходит? Возможен ли сознательный опыт собственной внутренней виртуальности? Возможно ли сновидение без метакогнитивного дефицита? Ответ на эти вопросы положительный. Вы можете увидеть сон, в котором не только сознаете, что видите сон, но и сохраняете память о жизни как в сновидении, так и наяву, а также в котором присутствуют феноменальные свойства действующего лица на уровне внимания, мышления и поведения. Такие сновидения называют осознанными. Они весьма интересны – не только чистым удовольствием от сценария, но и тем, что открывают новые возможности для исследования феномена сознательного опыта. Они в особенности помогают разобраться, как собираются и вплетаются в тоннель сна различные слои я-модели.
Голландский психиатр Фредерик ван Эйден, первым применивший термин «осознанное сновидение», в 1913 году докладывал в Обществе психических исследований о таком случае:
В январе 1898… мне удалось повторить наблюдение… Мне снилось, что я лежу в саду под окном своего кабинета и вижу сквозь стекло глаза моей собаки. Я лежал на животе и очень внимательно всматривался в нее. В то же время я точно знал, что вижу сон и лежу в своей постели на спине. Потом я решил медленно и осторожно проснуться, наблюдая, как изменится ощущение от лежания на животе к лежанию на спине. Я выполнил это медленно и обдуманно, и переход – с тех пор я испытывал его много раз – был удивителен. Я словно чувствовал, что перетекаю из одного тела в другое, причем отчетливо помню оба тела. Я помнил, что чувствовал во сне, лежа на животе, однако после пробуждения помнил также, что мое физическое тело все это время спокойно лежало на спине. Такие двойные воспоминания я с тех пор испытывал много раз. Они настолько несомненны, что почти неизбежно ведут к понятию «тела сновидения»7.
«Тело сновидения» у ван Эйдена – это я-модель в состоянии сновидения. Осознанные сновидения завораживают, поскольку наш наивный реализм – наша неспособность сознавать, что мы живем в тоннеле эго, – временно устраняется. Поэтому осознанные сновидения представляют собой многообещающий путь к решению того, что я при нашей первой прогулке по тоннелю в главе 2 назвал проблемой реальности. Осознанное сновидение представляет собой глобальную симуляцию мира, в которой мы вдруг начинаем осознавать, что он – всего лишь симуляция. Это тоннель, обитатель которого начинает понимать, что в действительности все время действует в тоннеле.
Хью Коллауэй – британский исследователь ОВТ, публиковавшийся под псевдонимом Оливер Фокс, – описал следующий классический эпизод, случившийся в 1902 году, когда он изучал естествознание в институте Хартли в Саутгемптоне:
Мне снилось, что я стою на мостовой у своего дома… я собирался войти в дом, когда, случайно скользнув взглядом по камням (мостовой), мое внимание сосредоточилось на странном явлении, настолько необычном, что я не поверил глазам, – камни за ночь как будто перевернулись и легли длинной стороной параллельно бордюру! И тогда меня осенило: хотя это прекрасное солнечное утро казалось самой реальной из реальностей, я сплю! С осознанием этого факта качество сновидения изменилось таким образом, который трудно передать тому, кто не испытал этого сам. Мир вдруг стал стократно ярче. Я никогда не видел, чтобы море, небо, деревья сияли такой величественной красотой: даже обыкновенные дома казались живыми и мистически прекрасными. Я никогда не чувствовал себя так хорошо, не обладал такой ясностью мысли, не ощущал такой невыразимой свободы! Ощущение было несказанно волнующим, но продлилось всего несколько минут, а потом я проснулся8.
Может быть, и у вас бывали осознанные сновидения – явление это не редкое. Если нет, можно попробовать несколько разных методик, чтобы вызвать такое сновидение. Например, можно выработать у себя привычку несколько раз в день «проверять реальность». Каждая проверка должна занимать не меньше минуты. Состоит она в тщательном осмотре внешней и внутренней среды и поиске признаков того, что это не обычная реальность бодрствования. Читатель, интересующийся изучением тоннеля сна, может использовать последующий перечень вопросов в качестве руководства:
• Вся ли мебель стоит как обычно?
• Обычный ли узор у ковра, камней мостовой или плиток облицовки?
• Не возникают ли и не исчезают внезапно, не меняют ли свою сущность предметы и люди?
• Знаете ли вы, кто вы такой и где находитесь?
• Помните ли, какой сейчас день недели и когда вы в последний раз проснулись?
• Нет ли провалов в кратковременной памяти о недавних событиях?
• Переводится ли луч вашего внимания как обычно?
• Не заняты ли вы чем-то необычным, например не летаете ли?
• Не пытаетесь ли вы безуспешно вспомнить что-то важное?
• Не имеет ли данная ситуация метафорического или символического характера, не чувствуете ли вы, что близки к важному открытию?
Если проводить такую проверку несколько раз в день, у вас появится хороший шанс испытать осознанные сновидения. Однажды вы просто по привычке проведете проверку реальности во сне – и, если повезет, правильно определите, что видите сон9.
Есть еще более эффективный метод вызывать осознанные сновидения. Попробуйте каждый день ставить будильник на ранний час и тщательно записывать события последнего сновидения. (Лучше всего у вас это получится, если будете держать глаза закрытыми и использовать заранее приготовленный вечером блокнот.) Потом встаньте, походите немного и снова ложитесь в постель. Засыпая, попробуйте как можно подробнее воспроизвести последние события из сновидения, как будто вы разучиваете театральную пьесу. Возможно, вам удастся осознанно войти в то же сновидение и сохранить его осознание до конца10.
Я, как неустрашимый философский психонавт, пробовал, конечно, мастерить собственные устройства для подобных исследований, в том числе надевал наушники и ставил закольцованную запись с текстом: «Внимание – это сон!» с тридцатиминутным интервалом. Покупал я и дорогой аппарат для осознанных сновидений «Новый сновидец», похожий на маску, которую иногда надевают на глаза в дальних авиарейсах. «Новый сновидец» запускается быстрым движением глаз, сигнализирующим о начале сновидения. Через пару минут он начинает передавать слабые, на грани восприятия, визуальные стимулы, и вы сквозь сомкнутые веки видите мягкие красные кольцевые вспышки. Они должны предупредить вас, что это сон, однако более вероятно, что они впишутся в сюжет сновидения. Вот какой сон получился у меня от такого вторжения:
Я астронавт. Я ждал этой минуты много лет. Мы с другом лежим на спине в космическом шаттле, ожидаем взлета с волнением и огромным восторгом. В глубине под нами слышен рокот двигателя, сменяющийся оглушительным громом. И тут по всей приборной панели загораются красные лампочки. Включаются все системы тревожного оповещения. Кто-то говорит: «Что-то пошло не так!» Мы чувствуем, как корабль медленно кренится набок из вертикального положения, а грохот под нашими спинами становится все громче.
К сожалению, мой дорогостоящий аппарат для осознанных сновидений обеспечил мне лишь жуткие кошмары – с любопытным поворотом сюжета. В Германии у полицейских машин голубые мигалки. Поэтому аппарат устроил мне американские кошмары с американской полицией, гоняющейся за мной, мигая красными маячками. Раз в год или два я делаю очередную попытку с «Новым сновидцем» – в последнее время он оказывает на меня другое действие. Я просыпаюсь утром без аппарата. Начинаю искать и обнаруживаю, что кто-то зашвырнул его в другой конец комнаты. Как видно, во мне живет незнакомец, который не стремится к философской психонавтике и не хочет быть серьезным ученым в области феноменологии от первого лица – он просто хочет спать.
Так что же, собственно, такое осознанное сновидение? В осознанном сновидении человек знает, что переживает сновидение, и способен приписать это свойство себе. Выбирая более сильное определение – он еще и сохраняет память о предыдущем сновидении и жизни наяву. Автобиографические воспоминания сохраняются в целости. Полный доступ имеется не только к осознанным воспоминаниям о жизни наяву и в обычных сновидениях, но и к пережитым в прошлом осознанным сновидениям. Общий уровень умственной ясности и когнитивной проницательности как минимум не ниже, чем при нормальном бодрствовании. Еще одна определяющая характеристика состоит в том, что с точки зрения субъективного ощущения все пять чувств функционируют как при бодрствовании. И наконец, пожалуй, самое важное: в осознанном сновидении в полной мере выражено свойство действующего лица. С феноменологической точки зрения осознанный сновидец знает, что обладает свободой воли и свободой действовать по своему усмотрению. Он не только может произвольно направлять фокус внимания, но и свободен делать что захочет – летать, ходить сквозь стены, вступать в разговор с персонажами сновидения. Субъект осознанного сновидения представляет собой не пассивную жертву, заблудившуюся в лабиринте причудливых эпизодов, а полноценное действующее лицо, которое может выбирать из множества возможных действий.
Полный контроль над собственным вниманием представляет собой важное отличие осознанных сновидений от обычных. Способность постичь собственную свободу действия – это тоже важный критерий (только можно ли в данном контексте говорить про проницательность?). В состоянии, называемом «предосознаным сновидением», мы обычно понимает, что все это не реально, что это, наверное, сон, – но остаемся пассивными наблюдателями. С наступлением полной осознанности сна человек часто превращается из пассивного наблюдателя в действующее лицо: он берет контроль на себя, передвигается, исследует и экспериментирует, он намеренно вступает во взаимодействие с миром сновидения и формирует его.
Мой любимый эксперимент в области исследований осознаных сновидений более четверти века назад провел психофизиолог из Стэнфордского университета Стивен Лаберж с коллегами11. Он воспользовался тем любопытным обстоятельством, что наша осознаваемая я-модель прочно укоренена в мозгу интереснейшим способом: существуют прямые и прочные соотношения между движением взгляда, которое описывают сновидцы, и движением глаз, наблюдаемых у спящего тела. В лаборатории сна эти движения можно записать, используя полиграф. Лаберж использовал в весьма изобретательном эксперименте тот факт, что движение глазных яблок тела в сновидении прямо коррелирует с движениями глазных яблок физического тела. Опытный сновидец сигнализировал о начале осознанного сновидения определенным движением глаз, о котором договаривались до эксперимента, – а именно быстро двигая ими вверх-вниз. Два таких движения сообщали экспериментатору о начале осознанного сновидения, а четыре сигнализировали о пробуждении. Анализ записи полиграфа показал, что начало сознания обычно коррелирует с первыми двумя минутами фазы быстрого сна или с короткими промежутками бодрствующего сознания во время этой фазы или с повышением активности фазы быстрого сна (для которой характерны резкие движения глаз, а иногда подергивания тела и широко распространенная синхронная активность в определенных частях таламуса)12. Иначе говоря, осознанность, по-видимому, возникает при внезапном и резком росте общего уровня возбуждения коры головного мозга. Все нервные клетки увеличивают активность, в результате чего возрастает «вычислительная мощность», или способность к обработке информации. Что касается самого содержания сновидения, то осознанность, как правило, увеличивает его яркость, усиливает страх или напряжение, обнаруживает противоречия в мире сновидения и, конечно, ведет к субъективному чувству того, что качество реальности «нереально» и «как во сне».
Мне в этих экспериментах нравится то, что они представляют собой редкий случай коммуникации между разными видами тоннелей. Когда спящий в лаборатории подает сигнал, намеренно переводя взгляд вверх-вниз, а бодрствующий ученый считывает показания аппаратуры, возникает канал связи между тоннелем сновидения и тоннелем бодрствования, который открыт для нескольких пользователей. Поскольку движения глаз, выполняемые телом из сновидения, функционально связаны с движениями физического тела, и видящий осознанное сновидение об этом знает, выстраивается мост между двумя тоннелями. В условиях эксперимента удается передать информацию из одного типа тоннеля осознаваемой реальности другому типу, созданному мозгом другого человека.
Необходимо больше экспериментальных исследований осознанных сновидений. Можно, например, допустить, что осознанность зависит от устойчивой функциональной связи префронтальной коры, в которой происходит организация когнитивного и социального поведения, а также располагаются исполнительные функции (управление с помощью воли), с другими отделами мозга, производящими сознательное Я в сновидении. Считается, что префронтальная кора организует мысли и действия согласно внутренним представлениям целей. Она также имеет дело с разграничением конфликтующих мыслей, планированием, оценкой последствий текущей активности, предсказанием возможных результатов, зарождением ожиданий и так далее.
Выходит, что существует общее свойство, которое может присутствовать или отсутствовать. Оно называется «ясность состояния», то есть знание того, в какой общей категории сознательных состояний вы находитесь. Психиатр и известный исследователь сновидений из Массачусетского центра психического здоровья Аллан Хобсон, автор книги «Сновидящий мозг», предполагает, что ясность состояния возникает, когда «обычно деактивированная дорсолатеральная префронтальная кора реактивируется, но не настолько, чтобы подавить поступающие к ней понтолимбические сигналы»13. Возможно, именно эта часть мозга позволяет нам сверяться с собой, обеспечивая рефлексивное мышление. В тоннеле осознанного сновидения это ведет к восстановлению исполнительного контроля и возвращению полноценного действующего лица. Если Хобсон не ошибается, в тот момент, когда мы осознанно думаем: «Господи, да это же сон!» – я-модель сонного состояния подключается к префронтальной коре, делая возможным рефлексивное самосознание и восстанавливая когнитивную деятельность. Я нахожу весьма обнадеживающим, что молодой немецкий философ и психолог Мартин Дреслер продолжил эти классические исследования на более высоком технологическом уровне, чем внес большой вклад в выделение нейронного коррелята осознанных сновидений. Теперь немецкий психолог Урсула Восс вызывает осознанные сновидения прямой электростимуляцией14.
Вот несколько вопросов для будущих исследователей: что именно происходит с осознаваемым Я при переходе от обычного сновидения к осознанному? Каковы в точности функциональные различия между я-моделью сновидения и я-моделью осознанного сновидения? Не возможно ли своего рода «осознанное бодрствование»? И что именно происходит при ложном пробуждении?
Ложные пробуждения, как мы видели, могут случиться с каждым. Это поднимает еще одну классическую проблему философии, а именно вопрос солипсизма (от латинского solus – один и ipse – сам). Как я могу опровергнуть гипотезу скептика, состоящую в том, что содержание моего собственного разума является единственным, о существовании чего я знаю, что это действительно существует? Как исключить возможность, что внешний мир – и в частности, другие мыслящие сознания – непознаваем и, возможно, вовсе не существует? Напоследок давайте рассмотрим один маленький мысленный эксперимент из области прикладной эмпистемологии тоннеля. Начнем с иллюстрации проблемы с помощью описания осознанного сновидения покойного немецкого исследователя сновидений Пауля Толи:
Посреди дороги на меня вдруг напал жуткий тип с палкой. Я сразу побежал, но он меня преследовал. Вдруг с тротуара мне крикнул маленький человечек, которого я вначале не заметил: «Посмотри на него повнимательнее! Такие персонажи существуют только во сне!» Я быстро оглянулся. Преследователь действительно не походил на обычного человека: он был очень высок и напоминал «рюберзаля» (горного духа из немецких преданий). Теперь мне стало совершенно ясно, что я вижу сон, и я с огромным облегчением продолжил бег. Потом мне вдруг пришло в голову, что необязательно бежать, что я могу поступить иначе. Я вспомнил, что собирался поговорить с кем-нибудь в сновидении. Поэтому я перестал убегать, обернулся и позволил преследователю приблизиться. Затем я спросил, что, собственно, ему надо. Он ответил: «Откуда мне знать? Как-никак, это твой сон, да и психологию изучаешь ты, а не я»15.
Представьте, что, находясь в тоннеле сна, ваш сон внезапно становится осознанным. Вы находитесь на большой междисциплинарной конференции, где ученые и философы, занимающиеся сновидениями, обсуждают природу сознания.
Во время перерыва на кофе один из них заявляет, что вы на самом деле не существуете, поскольку вы – лишь персонаж в собственном тоннеле осознанного сновидения – не более чем возможность. Вы с юмором отвечаете: «Нет, это вы все являетесь персонажами моего сновидения, лишь игрой моего воображения». Ваш ответ встречают смехом, причем вы замечаете, что коллеги за другими столиками тоже ухмыляются и оборачиваются в вашу сторону. Вы настаиваете на своем мнении. «Все это происходит в моем мозге, – настаиваете вы. – „Железо“ принадлежит мне, а вы представляете собой просто симуляцию персонажей в симуляции среды, которые основываются на обработке информации моей центральной нервной системой, а также ею и создаются. Мне было бы легко…» – здесь вас снова прерывает смех – взрыв хохота. Молодой аспирант-философ снисходительно принимается объяснять принятую в этом научном сообществе теорию о природе реальности: ни мозга, ни физического мира вообще не существует. Существует только содержание сознания. Поэтому все феноменальные Я равны. Нет никаких индивидуальных «тоннелей», в которых я-модель представляет собой истинный субъект переживания, а все прочие модели персонажей – просто сон.
Странная философская концепция, разработанная приснившимся вам сообществом ученых, основана на теории, известной как «элиминативный феноменализм». Как объяснил чрезмерно рьяный аспирант, «элиминативный феноменализм утверждает, что физическое и нейробиологическое представление о человеке совершено ошибочно, что эта теория настолько ущербна, что ее принципы и онтология рано или поздно будут целиком отброшены совершенной наукой о чистом разуме. Согласно ей, всякая реальность представляет собой феноменальную реальность. Единственный способ выпасть из этой реальности – это сделать грандиозное (но фундаментально ложное) допущение, что внешний мир существует, а вы являетесь субъектом, то есть переживателем феноменальной реальности, что якобы существует тоннель сознания (червоточина, иронически скажут они), и что это якобы есть ваш собственный тоннель. Однако, приняв это убеждение, вы вдруг оказываетесь нереальным и становитесь даже меньшим, чем персонаж сновидения, – всего лишь возможным персонажем – как и заявил ваш оппонент в начале дискуссии.
«Послушайте, ребята, – не без раздражения произносите вы. – Я могу доказать, что это мой тоннель сознания, поскольку в любой момент могу покончить с ним – и с вашим существованием. Есть известная техника прерывания осознанных сновидений: поднести руки к глазам и сосредоточить на них зрительное внимание. Это прервет быстрые движения глаз в физическом теле и покончит с состоянием сна в моем физическом мозге. Я проснусь в тоннеле бодрствования. А вы попросту перестанете существовать. Хотите, покажу?»
Вы ловите в своем голосе торжествующие нотки, но в то же время замечаете, как усмешка в глазах других ученых и философов сменяется жалостью. Снова вмешивается самодовольный аспирант. «Как вы не понимаете, что простое выпадение, как вы это называете, „в бодрствование“ никому ничего не докажет? Вы должны доказать истину вашего мировоззрения этому научному сообществу на этом уровне реальности! Вы не решите вопрос простым сведением себя к виртуальной личности и исчезновением с нашего уровня. Пробудившись, вы не узнаете ничего нового. И этим вы ничего не способны доказать – ни нам, ни даже себе. Если желаете унизить себя, скрывшись в своей червоточине бодрствования, – скатертью дорога! Но серьезное изучение сознания и научная философия – совсем другое дело!»
Что вы будете делать? Не прими я в этот момент верного решения, мне бы никогда не закончить этой книги. Но довольно эпистемологии тоннеля. На этот раз.
Приложение к главе 5Сновидящее ЯБеседа с Алланом Хобсоном
Аллан Хобсон – профессор психиатрии Гарвардского медицинского института, где он основал лабораторию нейрофизиологии для изучения нейрофизиологической подоплеки сновидений.
В сотрудничестве с доктором Робертом Макарли Хобсон создал модель обоюдного взаимодействия, согласно которой фаза быстрого сна производится холинергическим механизмом ствола мозга, и теорию активационной системы, согласно которой сон представляет собой результат автоматической активации мозга и синтеза хаотических внутренних сигналов во время сна. Активно экспериментируя с человеческим сном в лаборатории, Хобсон ввел метод «Найткап» для записи происходящего во время сна в домашних условиях и вместе с Робертом Стикголдом применил этот метод для характеристики сознательного опыта на протяжении суток. Кроме того, Хобсон и Стикголд создали новый подход к опытам по воздействию сна на обучение.
В последнее время Хобсон, объединив свои идеи и данные с новыми данными позитронно-эмиссионной томографии (ПЭТ) и исследованиями влияния повреждений мозга на человеческий сон, создал общую модель зависимых от состояния аспектов сознания. Эта модель, названная АВМ (АIM) учитывает три измерения: активацию (А), вход-выход данных (способность сдерживать или препятствовать входу и выходу данных) (В) и химическую модуляцию (М). Она определяет пространство состояний, по которым мозг-психика совершает цикл бодрствование-сон-сновидение.
Хобсон – автор множества книг, в том числе таких, как «Сновидящий мозг» (1989), «Сон» (1995), «Сознание» (1999), «Сон как бред: как мозг сходит с ума» (1999), «Аптека сновидений» (2001), «Не в своем уме: психиатрия в кризисе» (2001) и «13 снов, которые не снились Фрейду: новая наука о психике» (2004).
Метцингер: Что особенного в осознании сновидения, в сравнении с бодрствованием и обычным сном?
Хобсон: При сновидении сознание острее, целенаправленнее, сложнее и причудливее, чем в бодрствовании. Поэтому его можно рассматривать как наиболее аутокреативное состояние мозга-психики. Оно к тому же из всех нормальных состояний больше всего напоминает психоз. Поскольку происходящие при этом нейробиологические процессы в своем большинстве известны, то исследование сознания во сне дает нам уникальный шанс лучше понять себя как больными, так и здоровыми.
Метцингер: Каково отношение между фазой быстрого сна и сновидением?
Хобсон: Отношение между ними количественное, а не качественное. Психическая активность, напоминающая активность при сновидениях, соотносится и с активностью при засыпании (стадия 1), и при ночном сне (стадия 2). Но выше всего такая активность в фазе быстрого сна, в ней же наиболее часты сновидения. Моя гипотеза состоит в том, что сновидения представляют собой субъективные ощущения мозговой активности в каждой фазе сна. Я думаю, что сновидения и быстрый сон – это субъективное и объективное представления о неких фундаментальных процессах в мозге. Я монист до мозга костей. А вы?
Метцингер: Конечно. Мне всегда нравились такие философы, как Спиноза, Бертран Рассел и Герберт Фейгл, то есть нейтральные монисты, считавшие, что разница между физическим и психическим состоянием крайне поверхностна и не слишком интересна. Для нас, философов, самая важная проблема, конечно, состоит в том, как именно понимать «до мозга костей»? Однако сейчас ответы на сложные вопросы в ваших руках. Итак, чем вы объясняете связь между хаотичным содержанием сновидений, производимых стволом мозга, и более упорядоченными, как бы осмысленными аспектами?
Хобсон: Осторожно, Томас, вы впадаете в ловушку «или-или», поглотившую многих почтенных коллег. «И-и» – вот ответ. Фаза быстрого сна производится стволом мозга, между тем как сновидение представляет собой субъективное переживание его активности в передних отделах мозга. Процесс, производящий быстрый сон, достаточно хаотичен, а передние отделы пытаются создать из него связный сюжет. Однако и передние отделы мозга работают в состоянии сна иначе, чем в бодрствовании, что затрудняет их задачу, хотя передние отделы делают все, что могут. Справляются они или нет, зависит от того, считать ли, что стакан наполовину полон или наполовину пуст. И то верно, и другое.
Метцингер: Какая часть человеческого мозга абсолютно необходима для сновидений? Без какой части невозможно видеть сны?
Хобсон: По второму вопросу есть экспериментальные данные, но первый более интересен и сложен. К сожалению, научного ответа на него нет. Займемся сперва вторым вопросом. Нейропсихолог Марк Солмс опросил триста пациентов, перенесших инсульт, о том, заметили ли они какие-либо изменения в сновидениях. О полном прекращении сновидений сообщали те пациенты, у которых инсульт повредил либо теменную покрышку, либо глубинные отделы белого вещества лобной доли. Их утверждения особенно интересны, поскольку те же участки мозга избирательно активируются в опытах, проведенных с помощью ПЭТ в фазе быстрого сна. Интересны также сообщения о прекращении сновидений после префронтальной лоботомии (нейрохирургическая операция, при которой нервные пути между таламусом и лобной долей, а также части серого вещества разделяются), обнаруженные Солмсом в литературе сороковых-пятидесятых годов двадцатого века.
Прежде всего, эти известия наводят на мысль, что сновидения зависят от способности мозга интегрировать эмоциональные и сенсорные данные при активности офлайн. Но это, конечно, совершенно не отвечает на первый вопрос. Вполне вероятно, что многие другие участки мозга столь же важны для сновидений. Например, в них должна участвовать зрительная система – и действительно, пациенты Солмса сообщали о потере зрительного мира картинок в сновидениях, если инсульт повредил у них окципитальный кортекс. Предположительно, утрата сновидений является примером того, что Норман Гешвинд назвал синдромом разъединения. Иными словами, пораженные участки представляют собой мозговые перекрестки, повреждение которых нарушает нормальное взаимодействие других частей мозга. Эта методика вряд ли обнаружит важную роль ствола мозга, поскольку повреждения, достаточно крупные, чтобы нарушить сновидения, вероятно, окажутся смертельными или приведут к вегетативному («растительному») состоянию, когда пациент никак не реагирует на внешние раздражители.
С этим подходом к науке о сновидениях есть несколько проблем. Первая в том, что ответ на второй вопрос не отвечает на первый. Можно, например, предположить, что для сюжетной стороны сновидения весьма важны зоны Брока и Вернике, но эту гипотезу невозможно проверить у пациентов, которые теряют способность рассказывать о своих сновидениях! Далее, важно отметить, что все данные Солмса основаны на описании сновидений, которые нельзя отождествлять с самими сновидениями. На самом деле большинство людей плохо запоминают сны или вовсе их не запоминают.
В работах Солмса и в более ранних работах Кристиано Виолани и Фабрицио Дорричи, а также Марты Фара и Марка Гринберга, сделавших сходные выводы относительно теменной покрышки, активность мозга во время сна пациентов не пытались записывать и не будили их, чтобы получить более яркие описания снов. Между тем такой контроль важен, и его еще предстоит выполнить. Заслуга Солмса и остальных состоит в том, что они положили начало нейропсихологическому изучению сновидений. Мы ожидаем, что этот подход приведет к новым познаниям. Пока же можно только сказать, что сновидение зависит от избирательной активации и деактивации многих участков мозга, включая те, которые, будучи повреждены, приводят к тому, что пациенты больше не могут рассказать о своих сновидениях.
Метцингер: Какую эволюционную роль сновидений вы считаете наиболее вероятной, и когда они возникли впервые?
Хобсон: Мое мнение относительно эволюции и функциональных выгод от способности мозга к сновидениям одновременно консервативно и спекулятивно. Консервативная позиция состоит в том, что нет доказательств каких-либо целей, к которым ведет сновидение. Иначе говоря, ничем не доказана полезность ни осознания сновидений, ни воспоминания о них после пробуждения. Думаю, нам стоит серьезно отнестись к предположению Оуэна Фланагана, что сновидение представляет собой надстройку над сном16. Доводя до крайности этот взгляд, можно сказать, что сознание в сновидении – это эпифеномен, без которого и человек, и другие животные прекрасно бы обошлись. Самая основательная причина с этим соглашаться состоит в нашей почти полной амнезии относительно сновидений. Если бы память о сновидении давала адаптивное преимущество, мы бы, конечно, помнили их лучше! Но согласие с этим взглядом на сознательный опыт сновидений не исключает здорового умозрительного интереса к функциональной значимости мозга, способного самоактивироваться во время сна. Эта способность мозга дает многое. Сюда входят и известное совершенствование моторных навыков, и регуляция калорий для того, чтобы использовать энергию, полученную из пищи, для анаболизма и терморегуляции, а также улучшение иммунных функций. Эти способности мне сознавать необязательно, хотя они очень важны для моего выживания и репродуктивного успеха.
Здесь мы касаемся множества важных философских вопросов, в том числе распространенной путаницы между активностью мозга и сознательным опытом. Наше сознание при бодрствовании несомненно дает адаптивное преимущество, но к осознанию сновидений это может не относиться. Возможно, адаптивным преимуществом является как раз забывание сновидений. Даже соглашаясь с утверждениями некоторых психотерапевтов, что сновидения представляют собой прямую дорогу к подсознанию, можно все же спросить: «И кому нужно туда добираться?» Кому нужно, вправе попробовать, но сам я не вижу никакого адаптивного преимущества в воспоминании о сновидениях и их толковании, хотя с удовольствием предаюсь и первой, и второй забаве.
Согласно моей теории, сновидения представляют собой очень специфическую форму сознания, которую можно использовать для лучшего понимания активности мозга, обеспечивающей сознание как наяву, так и во сне. Как отмечали Джеральд Эдельман и Джулио Тонони, для порождения сознания требуется активация огромной таламокортикальной системы. Эту систему наяву и во сне активирует ствол мозга, но сопровождающая активацию химическая модуляция при этих двух состояниях сильно отличается. Участие других структур, таких как лимбическая и модуляционная система ствола мозга, очень существенно: они не только активируют, но и «окрашивают» сознание.
У человека и большей части млекопитающих мозг способен самоактивироваться во сне, когда условия окружающей среды, например холод и темнота, не поощряют активного бодрствования, и именно эта способность, а не ее осознание существенна для эволюционного успеха.
Метцингер: Что нам известно о филогенетических корнях и значении цикла сон-бодрствование? Как он возник у наших предков? И каково его отношение к сознанию?
Хобсон: Отвечу – известно многое! Не вдаваясь в сложные подробности, можно с уверенностью сказать, что полностью сформировавшийся цикл сна-бодрствования со сменяющимися фазами быстрого и медленного сна представляет собой приспособление теплокровных животных – а именно млекопитающих и птиц, способных регулировать температуру тела. Какова адаптивная связь между теплокровностью и сном? Ответ опять прост. Постоянное поддержание температуры тела вопреки изменениям температуры среды обеспечивает надежное функционирование мозга в весьма разнообразном окружении. Иными словами, контроль температуры и функционирование мозга тесно связаны, а сон укрепляет эту связь.
Относительно сознания я согласен с Эдельманом, который разделяет первичное сознание – восприятие, эмоции и память, и вторичное сознание, состоящее в осознании сознания и способности его описать. Вторичное сознание, которое зависит от речи и других сложных абстракций, – специфически человеческая черта. Первичное сознание широко распространено среди млекопитающих и может присутствовать даже у низших видов. К сожалению, эти утверждения останутся лишь осмысленными догадками, поскольку ни одно животное, кроме человека, не может словесно передать свои субъективные переживания. Борцы за права животных, в частности агитаторы за право на жизнь, совершенно правы в утверждении, что многие животные в ограниченной, но значительной степени обладают сознанием. Для того чтобы отнять у них жизнь или причинить им боль, у нас должны быть очень веские причины. И они у нас есть. Это – уменьшение человеческих страданий. Я твердо верю в превосходство человека. Если я лишаю растения и животных права на жизнь, я делаю это, чтобы повысить качество человеческой жизни.
Метцингер: Возможно ли создать машину, которая видит сны, но никогда не просыпается? Существуют ли животные, которые видят сны, но не обладают сознанием наяву?
Хобсон: И снова на второй вопрос ответить проще. С учетом отмеченной мной ограниченности научного знания, ответ – нет. Если мозг животных активен во сне, он сохранит это качество и при бодрствовании. Потому резонно предположить – хотя это лишь предположение, – что животные, обладающие (ограниченным, конечно) осознанием сновидений, обладают сознанием и наяву. Что до первого вопроса, машина сновидений может быть сконструирована уже сейчас, но существует ограничение из-за уровня техники, которое не дает программе выполнить свою функцию. Ограничение это в проблеме генерации речевых утверждений по биографическим данным. В последний раз, когда я обсуждал это с лингвистом Роджером Шэнком, он говорил, что в мозаике искусственного интеллекта все еще не хватает этого важного фрагмента. Активация модулей восприятия и эмоций проблемы не составляет, и их можно сделать зависимыми или независимыми от входящих-исходящих данных, как уже показал Джон Энтробус из Университета города Нью-Йорка. Любая построенная сегодня машина сна, скорее всего, будет иметь и режим бодрствования, поскольку нас интересует сходство и различие между этими состояниями и причина их возникновения. Но теоретически возможно построить исключительно спящую машину.
Тот факт, что – насколько нам известно – эволюция пока не произвела постоянно спящих животных, предполагает глубоко значимую и функциональную связь между спящим и бодрствующим состояниями сознания и мозговой активностью. Как я уже отмечал, можно считать, что мозг активен офлайн ради пользы мозга онлайн, и наоборот, не утверждая причинной связи между осознанием каждого из состояний.
Метцингер: Культура, в отличие от биологической эволюции, определенно уделяет место содержанию снов, но, насколько они полезны, остается под вопросом.
Хобсон: Многие культуры приписывали сновидениям пророческий смысл. Среди предсказателей и пророков распространено мнение, что сновидение несет в себе зашифрованное послание важных внешних или внутренних участников и нуждается в расшифровке. Такую расшифровку культура не только ценит, но и принимает за основу важных сознательных, личных и политических решений. Сновидцы помогали королям решать начинать ли войну. Стоит ли современным психоаналитикам помогать людям решать, скажем, сохранять ли отношения, основываясь на сновидениях пациента?
Одна из проблем такого подхода – в религиозной вере, что только сон может открыть некую скрытую истину. Так одна тайна – тайна сновидения – используется для объяснения другой – процесса принятия решений. Никакие данные не подтверждают оправданности этой веры. Как показал Адольф Грюнбаум в обсуждении «аргумента учета» (Фрейда), удовлетворенность клиента нельзя использовать как научный критерий истинности или ложности пророчества – или истолкования сновидения.
Вполне возможно, что сновидение открывает когнитивный репертуар спящего в связи с эмоциями, но его не так уж сложно различить и у бодрствующего. Более сильное утверждение психоанализа, что истолкование сновидения открывает скрытые связи между познанием и эмоциями, – научно не доказано.
Метцингер: Меня особенно интересует переход от обычных сновидений к осознанным. Каковы необходимые и достаточные условия состояния мозга для осознания сновидения? Какова конкретно роль дорсолатеральной префронтальной коры?
Хобсон: Возникающее временами сознание, что человек на самом деле видит сон, представляет собой чрезвычайно информативную деталь современной науки о сновидениях. Тот факт, что такую проницательность можно вызывать намеренно, значительно оживляет сюжет. Совокупность данных предполагает, что осознание, сопровождающее сновидческую активность мозга, как пластично, так и каузально. Оно пластично, потому что рефлексивное сознание возникает иногда спонтанно, но при упражнении проявляется чаще и с большей силой. Оно каузально, потому что осознанность может быть усилена настолько, чтобы изменять обстановку сновидения и определять время пробуждения, улучшать запоминание и иногда обретать контроль над сновидением. Я считаю осознанные сновидения реальными, обладающими силой и информативными.
В отношении третьего пункта: нам, благодаря Стивену Лабержу, уже известно, что осознанные сновидения возникают в фазе быстрого сна, и мы можем предсказать, что во время осознанного сновидения в фазе быстрого сна избирательно деактивированная дорсолатеральная префронтальная кора вновь активируется, так что показ сновидения, исходящий из таламуса и Варолиева моста, переходит под сознательный контроль. Я полагаю, что эта теория – которая доступна проверке – содержит ответ на многие фундаментальные вопросы нейробиологии и философии: например об отношении активности мозга к сознанию и о причинности сознания – к свободе воли.
Если, как я предполагаю, дорсолатеральная префронтальная кора действительно реактивируется при осознанном сновидении, в то время как показ сновидения посредством Варолиевого моста и таламуса продолжается, то презираемый Дэниелом Деннетом картезианский театр в самом деле существует. Одна часть мозга – расположение исполняющего эго – пробуждается и наблюдает, а то и направляет показ сновидения, вызванный на экране сознания активацией Варолиева моста, таламуса, коры и лимбической системы. Съешь свое сердце, Дэниел Деннет!
Мимолетность и хрупкость состояния осознанного сновидения свидетельствует о его маловероятности и неадаптивной природе. Осознанное сновидение требует особого внимания, которого заслуживают все подобные поучительные редкости. К сожалению, оно вряд ли получит это внимание. Причина тому – сложность выполнения экспериментов и отсутствие гарантии успеха. Это стало бы преградой и для более обыденных предприятий в нейробиологии, но осознанные сновидения уже заслужили дурную славу, потому что (а) многие ученые все еще не верят в их реальность, (б) многие не доверяют данным Лабержа о том, что они происходят в фазе быстрого сна, и (в) многие близко не подойдут к проблеме осознанных сновидений из страха получить клеймо чокнутых! Вам, Томас Метцингер, этот страх должен быть хорошо понятен.
Метцингер: Ну я, конечно, понимаю, о чем вы говорите. Правильной стратегией было бы не объявлять такие области табу, а вторгаться в них с открытым умом, без предрассудков, с научной рациональностью. Основная проблема, конечно, в том, что как реалисты мы должны признать, что возникающие сейчас области науки о сознании населены не святыми-философами, стремящимися исключительно к самопознанию. Не менее мощным двигателем является то, что я иногда называю «тефлоновой дарвиновской машиной» академического мира, – грубые карьерные интересы, борьба за деньги и внимание. Ученые, разумеется, такие же самоподдерживающиеся, избегающие риска эго-машины, как все. Грустно признать, что исследования осознанных сновидений пока не слишком продвигаются.
Хобсон: На мой взгляд, с которым согласятся немногие, вряд ли даже Томас Метцингер, нам надо работать над наукой субъективности. Для использования данных от первого лица нужна и осторожность, и разносторонность. Отчеты о сознательном опыте следует собирать у разных людей, находящихся в разных состояниях. Эти отчеты следует строго оценивать, а состояния, с которыми они связаны, необходимо объективировать. Состояния мозга нужно полнее характеризовать с применением всего арсенала техники, включая ПЭТ и МРТ у людей, клеточные и молекулярные анализы у животных, поведенческие тесты людей и тому подобное.
Кто будет всем этим заниматься? Насколько мне известно, я единственный в мире, кто хотя бы пытался. Говорю это со всей приличествующей честностью и скромностью, доходящей до самоуничижения. Я горжусь своими достижениями, но вполне понимаю, когда мою работу критикуют как погоню за ветром в поле. Сутью моего подхода я обязан эмергентным17 гипотезам таких великих ученых, как Роджер Сперри, и великих философов подобных Вильяму Джеймсу. Такие мыслители немногочисленны и редки.
Более распространены и гораздо лучше оплачиваются специалисты, которые обнаруживают молекулярные механимы внутри и между нервными клетками. Подобные открытия действительно изумительны, но никогда не приведут к пониманию сознательного опыта. Любопытно, что даже такие знаменитые коллеги, как Зигмунд Фрейд, работали в рамках злосчастной редукционистской парадигмы. Здесь я использую слово «редукционизм» в общепринятом значении, подразумевая элиминативный материализм18.
Метцингер: Почему вас интересует философия? Какого вклада вы ждете от гуманитариев?
Хобсон: Я интересуюсь философией потому, что считаю ее фундаментальной дисциплиной – наряду с психологией и физиологией – для когнитивной нейронауки в ее попытках понять, как изучать сознание. Я сам пробую «философствовать», но мне нужна помощь. Вот почему я обращаюсь к таким, как вы, Оуэн Фланаган и Дэвид Чалмерс. В целом я получаю от философов положительные отклики. Они искренне интересуются моими усилиями и щедро делятся своим пониманием вопроса. Вы – не исключение.
Относительно второй части вашего вопроса – я хотел бы, чтобы философы и другие гуманитарии осознали: изучение состояния мозга-психики представляет один из величайших вызовов и шансов лучше познать самих себя, встававших перед нами за всю долгую интеллектуальную историю. В этой простой и обширной работе есть место для многих дисциплин. Чем больше я привлеку сотрудников, тем быстрее достигну своей цели. Нам понадобится вся возможная помощь. Я даже считаю, что исследование на границе между мозгом и психикой принадлежит к гуманитарным наукам.
Метцингер: Так на сегодняшний день в психоанализе есть какой-то смысл или это все сотрясение воздуха? Что вы скажете об аргументах Солмса?
Хобсон: Зигмунд Фрейд был на пятьдесят процентов прав и на сто процентов ошибался! То же можно сказать про Марка Солмса, но по другим причинам. Фрейд был прав, когда интересовался сновидениями и тем, что они говорят о человеческой психике, особенно в эмоциональном отношении. Его теория сновидений устарела, но ее ошибки все еще в ходу у таких психоаналитиков, как Марк Солмс.
Вот список гипотез Фрейда в сравнении с альтернативами, предложенными современной нейробиологией:
1. Спусковой механизм сновидений
Фрейд: высвобождение нереализованных желаний.
Нейробиология: активация мозга во время сна.
2. Особенности сновидений
а) Причудливость
Фрейд: маскировка и цензура подсознательных желаний.
Нейробиология: хаотический, восходящий (снизу вверх) процесс активации.
b) Сильные эмоции
Фрейд: этого объяснить не мог!
Нейробиология: избирательная активность лимбической доли.
с) Амнезия
Фрейд: вытеснение.
Нейробиология: аминэргическая демодуляция.
d) Галлюцинации
Фрейд: регрессия к сенсорному уровню.
Нейробиология: активация волн быстрого сна и МКЗ.
e) Заблуждения, утрата рефлексивного сознания
Фрейд: растворение эго.
Нейробиология: избирательная деактивация дорсолатеральной префронтальной коры.
3. Функции сновидения
Фрейд: часовой сна.
Нейробиология: эпифеномен, однако фаза быстрого сна важна для жизни, так как в ней совершенствуется терморегуляция и иммунная функция.
Как говорят у нас в Америке: «Плати деньги и выбирай». Я выбираю нейробиологию. А вы? Что касается Солмса, он всего лишь очень толковый психоаналитик, старающийся спасти Фрейда от мусорной корзины. Его аргументы, основанные на своих важных нейропсихологических работах, слабы. Он отказался от функций маскировки и цензуры, зато ухватился за исполнение желаний. Сновидения действительно часто представляют наши желания, но эти желания редко бывают по-настоящему бессознательными, кроме того, сновидения представляют наши страхи – факт, который Фрейд так и не сумел объяснить. Что же остается Солмсу, после отказа от «маскировки-цензуры» и очень слабой защиты «исполнения желаний»? Не много!
Солмс нападает на мою гипотезу сновидений как активации и синтеза, потому что наблюдалась рассогласованность между фазой быстрого сна и сновидениями. Я уже не раз отмечал, что корреляция между быстрым сном и сновидением количественная, а не качественная. Мозг с наступлением сна тотчас начинает сдвигаться от режима бодрствования к быстрому сну. Это означает, что вероятность сновидения начинает возрастать с самого начала сна и существует даже в глубоком медленном сне, когда мозг активен на восемьдесят процентов от уровня бодрствования, а пика достигает в фазе быстрого сна.
Почему же я тогда говорю, что Фрейд и Солмс на пятьдесят процентов правы? Потому что сновидения не совсем лишены смысла. Они действительно осуществляют диалог между эмоциями и мышлением. Следовательно, они стоят того, чтобы их записывать, обсуждать и даже истолковывать, чтобы выяснить, что они говорят о наших эмоциях и как влияют на мысли и поведение. Однако они говорят и влияют прямо и открыто, а не через символическую трансформацию запретных желаний из подсознания.
Хорошая новость в том, что платить за это не придется – не придется даже выходить из дома. Чтобы исследовать свою эмоциональную жизнь с помощью сновидений, нужно только обращать на них внимание, вести записи и размышлять над сообщениями из вашего эмоционального мозга – лимбической доли. Если вы, как и я, ученый, вам доступно и большее. Вы можете построить на сновидениях новую теорию сознания.